Таверна на прокачку 6 (СИ). Страница 8

Такой боли Зеон не испытывал никогда в жизни. Всё его нутро содрогнулось.

Поляну накрыло нечеловеческим рёвом, по воздуху поплыл запах палёного. Зеона отшвырнуло и протащило по земле. Он стал вертеться в прелых листьях сбивая пламя.

Калаган, не давая Зеону встать, пошёл вперёд, подволакивая ногу и держа ладонь наготове.

Тут его и подвела полученная рана.

Хрустнувшая под здоровой ногой ветка заставила Калагана пошатнуться. Смотритель на мгновение припал на колено, но Зеону, который наблюдал за Калаганом из тени, этого хватило.

Зеон одним прыжком преодолел дистанцию в двадцать шагов, оказавшись с инквизитором вплотную, делая луч бесполезным.

Калаган успел вскинуть левую ладонь и начал плести новую печать.

Когтистая лапа сомкнулась на его запястье.

Раздался мерзкий хруст. Инквизитор ощутил его всем телом, до самого затылка. Мир вспыхнул осколками. Зеон расхохотался, сдавливая хватку на шее и одновременно выламывая кисть.

Однако Калаган, несмотря на острую боль, не закончил плести печать. А из-за ослепляющей боли, влил столько энергии, что она практически взорвалась.

Левая ладонь, зажатая в хватке Зеона, вспыхнула обжигающим светом.

Зеон от неожиданности взвыл и отбросил Калагана в сторону.

От яркой вспышки правая рука Зеона превратилась в обугленную культю.

Ослеплённый болью и бешенством, Зеон взревел, пытаясь хоть как-то унять выжигающую его изнутри светлую отраву.

— Я тебя заживо сожру, — взревел Зеон, и шагнул к Калагану.

Инквизитор, с повреждённым бедром и вывернутым левым запястьем, ненадолго ослеп от боли. Он врезался спиной в ствол поваленного дерева, и сейчас лежал в куче трухи. У него болело всё тело, и он молил солнце, о том, чтобы его раны не оказались смертельными. Но и противнику досталось.

Одно Калаган знал точно, всегда может быть хуже. А еще боль, разрывающая его тело, может закончится прямо сейчас. И это не чудо. Это произойдёт, если Зеон доберётся до него.

Дальнейшее смотритель делал на одной выучке, потому что думать сквозь такую боль было невозможно.

Зеон надвигался, и вёл он себя, будто зверь. И как Калаган это упустил? Он же был на расстоянии вытянутой руки от него и не почуял. И сейчас он не чует. А Зеон сам не понимает, что назад пути уже нет. Тьма охватила его тело и разум, трансформируя в тварь, далёкую от человеческого рода. Да, он добился бессмертия, но какой ценой…

Броня Зеона горела в двух местах, из пробитого бока при каждом движении плескало тёмным, но он шёл добивать инквизитора… И не только. В багровых глазах была ярость и голод…

Калаган влил всю оставшуюся энергию в правую руку и направил в потерявшего разум Зеона.

Инквизитор не целился, да в этом и не было необходимости. Широкий луч раскрылся навстречу озверевшему Зеону. И весь свет, что сохранялся в Калагане, ушёл в световой клинок одним лучом.

Поляну выбелило. Исчезли тени и цвета, на один бесконечный миг остался только звенящий белый мир и чёрный силуэт в центре, насквозь прошитый сиянием.

Потом свет схлынул.

Почерневший от копоти Зеон качаясь стоял на ногах. Зеон дымился, будто головня, а в правой стороне груди, ниже плеча, зияла сквозная дыра, с обугленными краями, в которую вошёл бы кулак. Любое живое существо с такой дырой было бы мертво. А этот стоял и смотрел на свою грудь с почти человеческим недоверием.

Калаган так и лежал с выставленной вперёд рукой, и молил Солнце.

«Ну пожалуйста, еще крупицу света, пока он стоит…»

А у ног Зеона в вытоптанной, выжженной траве лежал растрескавшийся амулет. Тусклый камень в оплётке из тёмного металла на пережжённом обрывке верёвки. Камень мелко дрожал, как издыхающее насекомое.

И в этот момент, чутьё смотрителя, молчавшее двое суток, взвыло.

Тьма стояла перед ним стеной. Густая, глубокая, выкормленная кровью, и несло от неё ритуалами, могилами и забарьерной дрянью. Да так, что Калагана, и без того побитого и повидавшего всякое, замутило и едва не согнуло пополам от приступа тошноты. Всё это время оно ехало рядом и улыбалось.

И ведь Зеон сам это с собой сделал.

— Какой же ты идиот, — произнёс Калаган. — Ты даже не представляешь, что сделал.

Тварь зарычала. Хотя это больше походило на вой боли.

Зеон сделал неверный шаг вперёд, навстречу Калагану, и тут произошло то, о чём Калаган молил Солнце. В его ладони сверкнула маленькая искорка.

Зеон взвыл. Его затуманенный болью разум спасовал. Инстинкты взяли над ним верх. И увидев лучик света, что причинил ему столько боли, он закричал от ужаса.

И Зеон побежал.

Охотник, будучи в состоянии шока, и сам не ожидал от себя этого крика. Сил в нём оставалось много, чудовищно много, куда больше, чем в искалеченном инквизиторе. Он был быстрее и живучее. По всем правилам этого мира он должен был сделать два шага и оторвать инквизитору голову.

Но всё в нём выло от ужаса от одной мысли, что нужно прикоснуться к этому человеку.

Ведь ещё одна такая волна и он умрёт по-настоящему. Со всей своей чудовищной мощью. И даже четвёртый ранг не спасёт.

Зеон не помнил, как бежал.

Он уходил огромными прыжками, ломая подлесок, не разбирая пути — прочь от прогалины, от белого пламени. Он не оглядывался. Оглядываются проигравшие, а он не проиграл, твердил Зеон в такт прыжкам, он выбрал жизнь, это разные вещи, совсем разные…

Уже глубоко в дремучем лесу, задыхаясь от бешеного бега, он задумался:

— Почему я не взял меч? Почему не грёбанный меч? Почему я сражался когтями? Я же не зверь какой-то…

Калаган сидел на выжженной земле, привалившись спиной к камню, и смотрел вслед монстру. В лесу давно уже ничего не шевелилось, но Калаган всё смотрел. Он чуял, как сгусток тьмы уходит всё дальше и дальше с нечеловеческой скоростью.

— Беги, — сказал он хрипло. — Далеко не убежишь. Теперь-то я твой запах знаю. Я тебя не оставлю, буду гонять, пока не сдохнешь.

Калаган опустил взгляд на вывернутую культю, прижатую к груди, и позволил себе три долгих вдоха, чтобы просто посидеть с закрытыми глазами.

Подняться получилось с четвёртой попытки. Левая нога не слушалась. Левая рука тоже приказала долго жить. Он подхватил с земли жердину и, опираясь на свой импровизированный посох, направился к месту недавней стоянки.

Молодой кашевар лежал у рассыпанного кострища. Бородатый был в пяти шагах, с собственным мечом в груди. Ещё двоих смотритель нашёл внизу.

Одного разорвало на части, второй, как ни странно, был еще жив, хоть далеко и не уполз. Он лежал на боку в двадцати шагах от телеги, и грудь его была пробита насквозь ударом когтей. Как он с такой раной ещё дышал, знало одно Солнце. Гвардеец услышал шаги, скосил глаза и попытался что-то сказать. На губах вздулся и лопнул кровавый пузырь.

Калаган тяжело опустился рядом на здоровое колено.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Не говори, дыхание береги.

— Г-господин смотритель… — прочитал по губам инквизитор. — Это не Самсон, это тварь…

— Тварь ушла. Мы её прогнали. Ты её отвлёк, я солнечным светом пожёг. Считай, вдвоём сработали.

Воин смиренно кивнул.

Калаган посмотрел на пробитую грудь, на розовую пену в углах губ, на серое, заострившееся лицо. Парню было лет двадцать пять, и видно было по глазам, что он не готов умирать. Вот только с такими ранами долго не живут. Ему оставалось минут десять. А еще парню было чудовищно больно.

— Я умру? — спросил воин одними губами.

— Помрёшь? — Калаган хмыкнул, изображая бодрый тон и покачал головой. — Выдумал тоже. Рана скверная, врать не буду, но не смертельная. Тебя ведь немного зацепило, повезло, считай. Сейчас передохнём, перевяжу тебя, доедем до барона, а там лекари тебя за неделю на ноги поставят. Всё будет хорошо, воин. Слышишь? Всё будет хорошо. Ты мне вот что скажи: тебя дома-то ждёт кто?