Чужой берег (СИ). Страница 18

— Вон там, у лестницы. Мужчина в кожаном фартуке.

— Вижу.

— Кузнец или подковщик. Работает у горна не меньше двадцати лет.

— Откуда?

— Гляньте на предплечья. Они у него голые до локтя, и на них рубцы от ожогов. Мелкие, круглые, россыпью. Так брызгает окалина, и так метит только горн. И рубцы старые, побелевшие, стало быть, давно.

Феопемпт вскочил и убежал.

Вернулся он через минуту, сияя.

— Кузнец! Двадцать три года у горна!

Литке заорал.

— Дальше!

— Вон, у окна, — в сером. С бумагами.

— Ну?

— Писарь или счётный человек. Работает лет пятнадцать, не меньше.

— По чему определили?

— По руке, — я показал. — Гляньте, как он держит кружку. У него средний палец правой руки согнут не так, как прочие, и на нём мозоль. Это от пера. А ещё он голову держит наклонённой влево, потому что пятнадцать лет сидит над бумагой при свече и наклоняется.

Феопемпт сбегал и вернулся.

— Клерк! При купеческой конторе!

— А это? — Литке ткнул в сторону. — Вон тот, здоровый, — у стойки.

Я поглядел.

— Моряк. Списан на берег месяца три назад.

— Отчего три?

— По загару, — я показал на себе. — У моряка загар всегда особенный: до середины лба — там, где заканчиваются поля шляпы, и до запястий на руках. Но у этого он уже поблёк и пошёл пятнами. Значит, под солнцем он не был месяца три.

— А что у него болит?

— Спина. Низ. — Я поглядел ещё. — Он трижды за то время, что я гляжу, переступил и упёрся ладонью в поясницу. Причём делает это, сам того не замечая. Так делают те, у кого ноет постоянно.

Феопемпт умчался и вернулся весь красный.

— Спина! Говорит, третий год ломит!

Тут за нашим столом уже смеялись в голос, и Литке колотил ладонью, и Матюшкин требовал ещё, и даже Ардалион улыбался.

Я и сам, признаться, увлёкся.

— Ещё! — потребовал Литке.

Я ещё раз обвёл зал глазами и остановился на соседнем столе.

Их там сидело четверо; сидели они у нас за спиной, ближе к лестнице. Англичане, судя по всему моряки, и один из них выделялся.

Крупный мужчина лет сорока пяти — я его разглядел хорошо. Плечи широкие, шея бычья, лицо красное и обветренное. По виду боцман или отставной унтер.

Я на него смотрел уже минут двадцать, и смотрел не нарочно. Он сидел так, что я его видел через плечо Матюшкина.

— Вон тот, с седыми бакенбардами.

— Ну?

И вот тут я сделал главную глупость этого вечера.

— Он не пьёт третий день, — сказал я.

Литке моргнул.

— Как не пьёт? У него кружка.

— Она стоит полная. Он её берёт и ставит, а за двадцать минут отпил всего один раз, — я говорил вполголоса. — А главное, его руки.

— Что руки?

— Трясутся. Мелко. Он их прячет под стол, а как берёт кружку, придерживает второй.

— И что это значит?

— Это значит, что он пил много лет и бросил дня три назад. — Я поглядел на него ещё раз. — Так бывает. Тело привыкло: когда у него отнимают привычное, оно бунтует. Трясутся руки, не спит, потеет, и всё это дней пять, а после проходит. Ему бы сейчас есть побольше и спать, а он сидит тут.

Ардалион присвистнул.

— И это по одним рукам?

— По рукам, по кружке и по тому, что он два раза вытер лоб, а тут не жарко.

Феопемпт вскочил.

— Я спрошу!

— Не надо, — сказал я.

Но было поздно.

Мальчишку разобрало от общего веселья и оттого, что он весь вечер бегал переводчиком и всякий раз попадал. Он шагнул к соседнему столу.

И заговорил.

Громко и бойко, по-английски — я не понял ни слова. А вот сидящие за тем столом поняли.

Я увидел, как здоровый с бакенбардами медленно поднял голову.

Как он поставил кружку.

Как переменилось у него лицо.

И понял, что Феопемпт сейчас перевёл ему то, что я сказал. И перевёл от восторга, потому что четырнадцать лет и потому что весь вечер выходило складно.

Он перевёл чужому человеку то, что тот прятал от всех.

Англичанин встал.

Не сразу. Сперва отодвинул стул, потом поднялся, и оказался на голову выше Феопемпта.

И сказал что-то.

Мальчишка попятился.

— Что он говорит? — быстро спросил Врангель.

— Он… — Феопемпт сглотнул. — Он спрашивает, кто ему это сказал.

— Не переводи! — сказал я. — Сядь и молчи.

Но англичанин уже глядел на наш стол.

Он оглядел нас всех по очереди, медленно, и остановился на мне.

А после сказал что-то ещё, длиннее.

И вот тут поднялся Литке.

— Что он сказал?

— Фёдор Петрович, сядьте.

— Феопемпт, что он сказал?

Мальчишка стоял между двумя столами, красный и несчастный.

— Он сказал, что у русских, видно, лекарей нет, оттого они по кабакам чужие руки разглядывают.

— Так, — сказал Литке и стал вставать.

Ардалион поднялся следом.

За соседним столом тоже встали, и встали все четверо.

Дальше всё пошло быстро — по той дороге, которую я знал наизусть

Кто-то из англичан сказал про русский флот, и Феопемпт, уже не соображая, перевёл.

Литке ответил.

Тот сказал ещё, и в его словах было слово «Ватерлоо» — это слово я разобрал сам.

И тогда Литке заговорил про двенадцатый год и про Париж, и заговорил громко. Переводить тут было не надо, за соседним столом поняли по одной интонации.

Сначала принялись спорить о том, у кого флот лучше, а затем уже дошли до Наполеона. Решали, кто же на самом деле нанёс ему сокрушительное поражение.

Внизу, в общем зале, стало тише.

Я оглядел своих, и оглядел быстро.

Литке стоял красный и уже никого не слышал. Ардалион молчал и бледнел, и вот это мне не понравилось больше всего, потому что бледнеют не крикуны, а те, кто сейчас ударит. Матюшкин мало что понимал и хлопал глазами. Врангель держал Литке за рукав и говорил ему что-то, но и у самого барона ходили желваки.

Феопемпт стоял посередине, готовый заплакать: наконец он понял, что натворил.

Трезвых за столом было двое: я и четырнадцатилетний мальчишка, который вот-вот заплачет.

Я очень быстро посчитал, что сейчас будет.

Русский офицер ударит англичанина — в британском порту. Прибежит хозяин, следом стража, и кончится это участком.

Дальше пойдёт бумага. Она пойдёт от местных властей к консулу, от консула к капитану, и к утру Головнин будет знать всё. И знать он будет не то, что его офицеры защищали честь флота, а то, что четверо русских подрались в чужом порту, где мы гости, и где мы стоим на их рейде и чинимся на их верфи.

И среди этих четверых будут оба брата его невесты.

За такое списывают на берег. Всех.

Литке не станет описывать Новую Землю. Врангель не пойдёт на Север, и остров назовут чужим именем. Матюшкина отправят домой с первым купцом, и он проживёт жизнь чиновником. А четырнадцатилетний мальчишка, который через тридцать лет будет учить сына государя, вернётся в Кронштадт с записью в бумагах.

Из-за одной драки в таверне.

Из-за того, что подлекарь Вершинин решил показать фокус.

Здоровый англичанин уже отодвигал стол.

Я поднялся.

Глава 6

Первым делом я сделал два шага вперёд, обошёл стол и встал между Феопемптом и англичанином.

Геройства тут не было никакого. Мальчишка стоял посередине, между двумя столами, здоровый уже надвигался, и первым зацепили бы его, потому что он ближе всех и ниже всех ростом.

— Ваше благородие, — сказал я, не оборачиваясь. — Станьте за мной.

Феопемпт отступил.

Англичанин остановился в двух шагах и поглядел на меня сверху вниз.

Вблизи он оказался ещё крупнее, чем издали, я это оценил сразу. Плечи в дверь не пройдут, шея красная, а на левой скуле старый шрам, косой, от виска к углу рта.

И руки.

Держал он их полуопущенными, и пальцы мелко ходили. Он это знал и оттого сжимал кулаки.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите за мной. Слово в слово, ничего не прибавляя и ничего не убавляя. Ежели я скажу глупость, переводите глупость.