Господин следователь. Книга 14 (СИ). Страница 12

— Да, вы абсолютно правы, — вздохнул Онцифиров. — Для меня в жизни главное служба. Касательно же супруги, так она никогда не любила свою дочь, с момента ее рождения.

Сказать — это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается — как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?

А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.

— Ну, что тут поделать? — хмыкнул я. — Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.

А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.

— Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, — заметил Онцифиров.

— А я вас стыжу? — с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. — Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно — любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю — если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.

Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:

— Еще графинчик, — приказал он. — А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.

— Мне можно и сразу, — велел я официанту. — А вместе со счетом еще и чашечку кофе.

Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:

— Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?

— Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю — придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.

— Впрочем, как хотите, — махнул рукой Онцифиров. — В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот — Полина, не моя дочь. Моя супруга — ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии — мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе — директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили — это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку — причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват — вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом… Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших — и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?

Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.

— А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.

Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил — ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.

— Полина знает, что вы не ее отец? — спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.

— Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила — мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви — ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу — куда там! Внешне — все хорошо, благопристойно.

Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?

— Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? — поинтересовался я. — Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?

— Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.

Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый…? Охренеть.

— Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? — решил уточнить я.

— А как вы догадались? — вытаращился Онцифиров.

— Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.

Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану — какой спрос с покойника? И погиб достойно.

Ешкин же кот. Не зря я симпатизировал Полине Онцифировой. Получается, сестренка моей Аньки, да еще и ровесница. А если девчонка хотя бы вполовину так же умна, как Анна Игнатьевна, отыскать ее будет очень и очень сложно.

Глава 6

Семейные тайны

Мне надо было как-то «переварить», что у моей сестрицы Ани вдруг обнаружилась родная сестра. Нет, не совсем родная — единокровная. Не знаю, стоит ли посвящать в эту тайну Аньку? С одной стороны — жила она столько лет без сестер, а с другой, получается, что это ее единственная кровная родственница. Нет, вру. В деревне Аннино проживает ее родной дед, какие-то дядьки и тетки, которым, раньше вообще не было дела, что у них имеется родственница. А как узнали, что внучка и племянница живет у богатого хозяина, вдруг появились. Помню, как Манька гоняла эту родню.

Интересная ситуация. Две девчонки, родившиеся от одного отца, до которых нет дела кровной родне. Наверное, Аньке повезло чуточку больше. Все-таки, до десяти лет она росла с матерью, да и Игнат, который ее вырастил, считал за дочь. Да, почему считал? Он и сейчас так считает.

Подумаю. И еще с Леной посоветуюсь. Моя жена — барышня, то есть, женщина, достаточно мудрая, плохого не посоветует. И здесь, наверное, нужен женский подход. А вдруг девчонки подружатся? Разве плохо, если у Анечки появится еще один родной человек? А нет — так ведь ей родственников никто не навязывает.

Но мне пока нужно работать, чтобы было кого Аньке предъявлять. Значит, отправляемся на Моховую, в гимназию мадам Бернс, в которой некогда училась маменька.

В какой бы эпохе ты не был, все равно, кабинет директора гимназии остается кабинетом директора.

Столы, поставленные буквой Т, портреты государя императора и государыни императрицы. Несколько шкафов, заполненных книгами. Вряд ли это методическая литература — вон, кожаные переплеты, с позолотой.

Правда, главным украшением кабинета являются не почетные грамоты, развешанные в несколько рядов, а групповые фотографии учениц. Интересно, а есть здесь выпускная фотография класса, в котором училась матушка? В каком году она ее закончила? Сам сразу не отыщу, а спрашивать неловко. Уж слишком важная дама сидит за столом. Маргарита Гурьевна Бернс, основательница, хозяйка и бессменный директор гимназии, существующей неизвестно сколько лет. А сколько лет самой директрисе, боюсь и предположить.