Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ). Страница 16

— А может, это сигнал? — Ксюша присела у бокса, чтобы глаза были вровень. — Тебе плохо, и ты так показываешь? Ты не бойся, словами скажи.

— Мне хорошо, — удивилась Нюша ещё сильнее. — Тут каша. И барс. Чего мне плохого показывать?

— Рабочая версия: маскировка, — Денисов держался официального тона, но блокнот на всякий случай раскрыл. — Ты рисуешь пятна, чтобы быть похожей на другого зверя. Чтобы тебя не узнали те, кто ищет.

Нюша задумалась всерьёз, и по её сосредоточенному пятачку было видно: идея ей понравилась, жаль, чужая.

— Не-е, — созналась она с явным сожалением. — Я так не придумала. А что, можно было?

— Отставить, — сказал я.

Свой вопрос Смолина задала тише остальных, и он был самым тяжёлым из заготовленных.

— Ты рисуешь то, что видела? Там, в том месте?

Нюша замолчала. Впервые за весь допрос.

— Нет, — сказала она после долгой паузы. — Там нечего рисовать. Там всё серое.

Тишина после этого ответа встала такая, что следующий вопрос пришлось задавать мне, и я выбрал самый простой из всех возможных.

— Тогда зачем?

Нюша повозила пятачком по пледу, покосилась на выстроившийся коллектив и созналась:

— Красивой хотела быть, — сказала она тихо. — У вас все красивые. Пуховик вон какой, с узорами. Пчела блестит. А я просто розовая. Я подумала, с пятнами буду загадочная.

Команда молчала, она готовилась к худшему и получила в лоб чем-то маленьким и тёплым.

Первой растаяла Любовь Степановна.

— Дитё и есть дитё, — постановила она и промокнула глаз краем фартука. — Красивой она хотела. Хоспади. Та кто ж тебе сказал, шо ты некрасивая, зараза такая нарисованная?

Ксюша молча развернулась и убежала в подсобку, откуда донеслось целеустремлённое шуршание, искались банты. Пуховик, наблюдавший за разбирательством от двери, подошёл к боксу, улёгся и подставил Нюше пятнистый бок, дорисуй, мол, если надо для загадочности. Художница деловито примерилась кисточкой к его узорам, её пришлось мягко останавливать, пациент с инеем на усах и гуашь были сочетанием, которое мне как врачу ещё предстояло осмыслить.

Феликс навёл порядок с антресоли.

— Мотив прошу занести в официальный протокол, — распорядился он. — Формулировку «красота» комендатура не пропустит, слово легкомысленное и с уставом несовместимое. Писать, «эстетические потребности пролетариата». Потребности признать законными.

— Занесено, — отозвался Денисов, и по его голосу было слышно, что ведомость с эклерами для Паскаля была только началом большого пути.

Петрович вернулся. В руках он нёс распечатку и баночку гуаши.

— Сигнатура совпала, — объявил он. — Полностью. «ЭАС-неизвестное, класс семь» — это она. Гуашь. Прошедшая через Ядро аномального зверя. Пигмент у неё в организме переваривается с добавкой, выходит в кровь с эфирной меткой, Ядро помечает его, как своё. И такой составной сигнатуры нет ни в одной базе мира по одной простой причине, никто в истории приборостроения не гонял через эфирный анализатор кровь аномальной свиньи, которая по ночам рисует краской.

Он положил распечатку на стойку и подвёл итог:

— Вся ваша медицина, док. Мы проиграли банке зелёной гуаши.

— Достойный противник, — признал я.

— Противника надо знать в лицо, — Петрович водрузил баночку на стойку. — Поэтому соединение я внёс в базу прибора. Официальным эталоном, по всем правилам, с названием в честь источника. Записано так, «Нюшин. Эфироактивный пигментный метаболит. Эталон, гуашь зелёная, детская». Теперь, если эта зараза ещё раз вылезет в чьём-нибудь анализе, прибор скажет её по имени.

Смолина, присутствовавшая при вердикте со своим планшетом, дописала строку в архив аномалий и закрыла обложку с видимым удовлетворением, впервые за историю архива запись заканчивалась не вопросительным знаком, а названием. Аномалия, у которой есть имя и эталон, становилась наукой.

— Открытие нового соединения прошу занести в протокол как достижение личного состава, — немедленно отреагировал Феликс. — С занесением благодарности источнику.

Источник тем временем осознавал масштаб. По мере того как до Нюши доходило, что у неё теперь есть собственное, официально записанное в умный прибор вещество, названное её именем, свинка зримо раздувалась от гордости, как шарик на насосе.

Свое именное вещество. Ровно то, чего она хотела, только лучше, потому что с документом.

— Теперь медицинская часть, слушать всем, — я присел у бокса. — Рисовать разрешаю. Официально. Условия, краски только пищевые, я закажу их сам, эту гуашь сдаём в лабораторию Петровичу на опыты. Кисточку облизывать можно будет сколько угодно, пищевые для того и делаются. Ватманы и угол у окна, твои. Первый постоялец этой клиники с собственной творческой студией.

— А банты будут? — уточнила подоспевшая Ксюша, у которой их было уже три.

— Банты вне моей юрисдикции.

Пока студию обживали, я собирался в дорогу, и по ходу сборов упаковывал для команды одну поездку в самые скучные слова, какие нашлись.

— За греленями поеду сегодня. Есть один человек по моим каналам, заводчик, за городом. К вечеру вернусь.

«Один человек по моим каналам», это было всё, что им полагалось знать. Внутри формулировки было другое, имя из будущего. Через сорок лет это имя будет греметь среди греленеводов так, что очередь к нему расписана на годы, его линии будут стоить как автомобиль, попасть к нему смогут единицы. А сейчас, в этой ветке, он чудак на хуторе, над которым посмеивается район. Я знал, куда еду.

— Смолина — медицина, весь приём твой. Кирилл, админка и реестры, продолжаем справки. Любовь Степановна, хозяйство и художница.

— А я? — Саня стоял навытяжку, и его распирало от готовности. — Мих, дай задание поважнее. Ну что я всё «подай-принеси».

— Есть поважнее, — сказал я. — Новое крыло. К приезду греленей оно должно быть готово, место под вольеры, инвентарь, и главное, текстиль. Все подстилки и полотенца, каждый плед перестирать. Всё, что будет касаться зверей, должно быть чистым. Машина в новой постирочной, справишься?

— Обижаешь, — сказал Саня. — Стирка, это я одной левой.

Такси подъехало к крыльцу в десятом часу. Я устроился на заднем сиденье, назвал адрес и, когда машина тронулась, обернулся.

Клиника уходила назад в утреннем свете. Крыльцо с двумя дверями, запах сдобы от Валентины Степановны, окно стационара, за которым художница со свежим бантом обживала студию. Приятная идилия.

Вскоре я прибыл на место. Хутор Макарыча начинался с забора, которого не было.

То есть столбы стояли, и распахнутая калитка имелась, намертво вросшая в землю, а вот пролёты между столбами хозяин, судя по всему, счёл излишеством.

Я прошёл в этот условный периметр и оказался среди построек, при виде которых любой инспектор схватился бы за сердце, а любой зоотехник, за блокнот.

Сараи из разномастных досок. Пристройки, лепившиеся друг к другу без всякого плана. Самодельные вольеры из всего, что нашлось. Хозяйство выглядело нищим до последнего гвоздя, и при этом профессиональный глаз спотыкался о детали.

Поилки с самодельным подогревом, из старых тэнов, но исполненным грамотно. Настилы в вольерах подняты от земли ровно на высоту, отсекающую сырость. Кормушки вычищены до блеска, продухи в сараях прорезаны по уму, с заслонками на зиму.

Зверям здесь жилось лучше, чем хозяину. Значительно лучше. Такой перекос я встречал за две жизни считаные разы, и каждый раз за ним стоял человек особой породы.

Хозяин обнаружился у дальнего сарая, с ведром. Мужичок в куртке, засаленной до состояния брони. Он посмотрел на меня без враждебности и интереса, ровно так, как смотрят на человека, зашедшего спросить дорогу.

— Здравствуйте. Вы Тимофей Макарович Жердев?

— Ну, — сказал он и, помолчав, добавил: — Макарыч я. Тимофеем Макаровичем меня участковый зовёт, и то по большим праздникам.

— Макарыч так Макарыч. Михаил Покровский, ветеринарный врач, у меня клиника в городе. Я по поводу ваших греленей.