Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ). Страница 13

Из стационара пришёл Пуховик. Он появился в дверях ординаторской беззвучно, оглядел комнату, выбрал точку, у моих ног, и улёгся, привалившись боком к моей стопе.

«…хорошее место… наше… я тут буду лежать иногда, когда все дома…»

— Лежи, — разрешил я. — Место твоё.

И вот на этих словах меня кольнула заноза. Что-то в комнате было не так.

Я оглядел ординаторскую ещё раз. Диван на месте, кофе тоже. Шкаф, подписанный холодильник, тёплый свет. Всё на месте.

Дошло до меня на третьем круге.

Стол. У главврача этой клиники не было собственного стола. Ни одного своего ящика, куда можно положить ручку и знать, что она там будет лежать завтра. Документы храню в Ксюшином шкафу на птичьих правах.

Я допил кофе, вымыл чашку и погасил в ординаторской свет. Пуховик проводил меня до дверей стационара и свернул на пост.

Клиника оставалась стоять в темноте за моей спиной.

Понедельник открылся потоком, и в середине потока в смотровую внесли котобока.

Котобок был толст и невозмутим, как чугунный утюг. К левому его боку прилипли две чайные ложки. К правому, ключ от домофона.

— Вот, — сказала хозяйка, дама в летах, ставя эту композицию на смотровой стол. — Полюбуйтесь. Магнит на четырёх лапах.

Анамнез она изложила обстоятельно. После фестиваля кот стал, по её выражению, прилипчивый. Сначала было смешно, скрепочка пристанет, монетка. Потом он лёг на копилку, а встал с неё вместе со всей мелочью, распределённой по шерсти, позвякивал при ходьбе, как трамвай. А вчера случилось главное, под шкафом, куда кот полез за фантиком, нашёлся серебряный гарнитур, пропавший год назад. Обе серёжки висели у него на пузе, вместе с цепочкой.

— Я ж на невестку грешила, — честно призналась дама. — Год не разговаривали. Теперь вот мириться идти.

— Начнём с осмотра, — сказал я и потянулся к пациенту.

Пациент осмотру не возражал. Он возражал возвращению имущества, когда я попытался снять с него чайную ложку, котобок накрыл её лапой и посмотрел на меня взглядом, каким смотрят на грабителей средь бела дня. Ложку пришлось выменивать на кусочек подкормки, ключ от домофона, на два кусочка, курс обмена пациент устанавливал сам.

Картина между тем складывалась ясная. На фестивале лотки стояли по всему двору, и у лотков Аркадия, там, где замешивалась салютная смесь, кое-что просыпалось на асфальт. Котобок, существо хозяйственное, прибрал крошки за мастером. Эфирная фракция смеси легла на его Ядро, и Ядро, вместо того чтобы выдать салют, тихо намагнитило организм.

Эфирограф подтвердил, контур здоровый, поверх него, наведённое убывающее поле. Угрозы никакой.

— Диета и время, — вынес я вердикт. — Поле рассосётся за неделю, самое большее за две. Из рекомендаций, ящик со столовыми приборами закрывать, банковские карты держать в другой комнате, размагнитит.

— А лечить?

— Нечего лечить. Здоровый кот с временной суперспособностью.

И тут дама задала вопрос, ради которого, как выяснилось, приходила.

— Так я ж не лечить его принесла, я спросить, может, ему ещё что-нибудь из пропавшего поискать дать? У меня со свадьбы ещё ложечка серебряная где-то ходит…

Я выдержал паузу, приличествующую консилиуму.

— У вас есть неделя, — сказал я. — Используйте по назначению. Только копилку уберите повыше.

Пока дама оформлялась у кассы, в смотровую просочился Саня, и в его глазах горел исследовательский огонь. Следственный эксперимент он провёл тут же, на столе, выложил перед котобоком горсть мелочи и сторублёвую купюру. Мелочь пошла к боку пациента косяком, монетка за монеткой, с тихим цоканьем. Купюра осталась лежать.

— Бумага не берётся, — разочарованно констатировал Саня. — Эх. А я уж думал…

Котобок посмотрел на купюру, на Саню, потом накрыл купюру лапой и придвинул к себе.

— Э! — сказал Саня.

Кот не двинулся. Взгляд его сообщал, что магнетизм магнетизмом, а сторублёвка лишней не бывает. Выкуп обошёлся Сане в три кусочка подкормки, и по завершении сделки я записал в карту пациента: «Сохранные высшие функции. Даже слишком».

Отбывал котобок с достоинством, на руках у хозяйки, и уже в дверях я заметил у него на боку одну недосмотренную скрепку. Догонять не стал. Пусть будет сувенир.

В обед пришла Олеся с судками, и ритуал пошёл по накатанной, ординаторская, «ешь, пока горячее», отчёт о том, как утро.

Я ел и рассказывал. Про котобока-магнита, который уже к обеду ушёл по клинике анекдотом. Про очередь на неделю. Олеся кивала, смеялась.

И оптика диагноста, которую не выключишь по желанию, цепляла мелочи. Отвечала она на полтакта короче обычного. Шутки принимала, но не возвращала. Симптом верный, возврат шутки у Олеси рефлекторный, как коленный. Про кафе ни слова, хотя с её кухни она обычно приносила историй на весь обед.

Внешне всё было в порядке. Диагноз по речи, не в настроении, локализация неизвестна.

— Ладно, — Олеся поднялась, собирая судки, слишком по-деловому. — Перерыв кончается, побегу.

— Стоп, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Устала.

Я не стал давить. Просто не отпустил взгляд, приёмом из смотровой, который одинаково работает на хозяевах, скрывающих, чем они кормили кота, и на близких людях. Молчание и спокойные глаза, а времени у меня всегда с запасом.

Олеся немного продержалась. Потом села обратно.

— Утром поговорила с Мариной, — сказала она. — Про кафе. Не дослушала даже. «Зоопарк мне в зале не нужен». «Шерсть в солянке». «СЭС нас сожрёт с потрохами». Половник в руке, и половником в меня тычет, как указкой. Финал: «Иди работай, выдумщица». Всё.

Она помолчала.

— И знаешь, что жжёт? Не «нет» жжёт. «Нет» я готовила, у меня на «нет» три захода расписано было. Она меня срезала без аргументов. Для неё я девочка с кухни, которая наслушалась про фестиваль. Не человек с проектом. Проект она даже не открыла, Миша. Я с салфетками своими так и простояла.

Я слушал, давая ей договорить до конца.

— Завтра пойду я.

— Нет, — сказала мгновенно Олеся. — Это мой проект. Я сама.

— Твой, — согласился я. — И останется твоим. Вспомни формулу с веранды, ты автор, я приглашённый эксперт. Тяжёлая артиллерия второго эшелона, твои слова. Второй эшелон выходит на позицию, когда первый упёрся в статус. Я не буду её уговаривать. Я приду как главврач соседней клиники, с бумагой требований и с цифрами. Статус против статуса, Олеся. С девочкой с кухни Марина может не разговаривать. С клиникой через двор, не выйдет.

Олеся сопротивлялась недолго, она в глубине души уже согласилась.

— Завтра у неё мёртвые часы с трёх до пяти, — сказала она. — Зал пустой после бизнес-ланча, самое время. Бумагу покажешь мне сегодня, я поправлю по кухонной части, там есть тонкости, которых ты не знаешь.

— Принято.

— И, Миша, — она обернулась в дверях, и в глазах впервые за обед мелькнуло живое. — Если она и тебя выставит, я хотя бы полюбуюсь. Из окна раздачи всё видно.

— Договорились, — сказал я.

— Ставлю эклер на доктора, — сообщил Паскаль со стеллажа. — И официально заявляю, переговоры с гражданкой Мариной опаснее наружного наблюдения и под действующий тариф не подпадают. Если пошлют туда меня, требую надбавку за вредность.

— Тебя не пошлют, — успокоил я.

— Тогда просто эклер на доктора, — согласился Паскаль.

Олеся ушла на кухню, я достал чистый лист и вывел сверху: «Требования к содержанию животных-компаньонов в зоне питания». Бумага должна была получиться скучной, как накладная. Скучные бумаги убедительнее речей.

К переговорам я готовился, как к операции, сам про себя это отметил, раскладывая листы по папке, аргументы легли в том порядке, в котором пойдут в дело, справа налево. Кафе «У Марины» в мёртвый час выглядело пусто. Чистый пустой зал, за окном раздачи звякала посуда. Из-за этого окна за мной следили. Я не оборачивался, но чувствовал затылком.

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и встретила меня, посреди зала.