Энтропия (СИ). Страница 3

Закончив с умыванием и прочими утренними процедурами, я оперлась ладонями о край раковины и прикрыла глаза. Где-то внутри, под грудиной, должен теплиться дар, из-за которого меня вышвырнули из рода. Я мысленно потянулась к нему, как к выключателю в темной комнате — наугад, но с уверенностью, что он там есть.

Ничего. Не то чтобы совсем, но… Жалкая искра, которую кот наплакал, а потом слизал. Удивляться нечему. Клиническая смерть — не лучший фон для только что проявленного дара. Магия хаоса и без того штука капризная, а уж после остановки сердца вовсе решила затаиться и не высовываться. Надо развивать, а сперва прийти в себя. Впрочем, я из себя пока и не выходила. Необходимо восстанавливать здоровье, вот. А то в таком состоянии даже простейшее заклинание не осилишь: сдует сквозняком.

Выйдя из уборной, я споткнулась о штатив. Эта железяка на колесиках увязалась за мной и маячила у самого локтя.

— Чего ты за мной таскаешься? — рявкнула я на нее.

Штатив не отозвался. Капельница мелодично звякнула, и в этом звоне был упрек.

— Ах да, — спохватилась я, покосившись на иглу в вене. — У тебя нет других вариантов. Ладно, таскайся.

Я доковыляла обратно до кровати к подносу с завтраком. Есть хотелось зверски. Интересно, тетка плюнула в тарелку? Вряд ли. Таким особям проще игнорировать объект, чем мстить. Месть требует вовлеченности.

На вкус каша была обычной пшенкой, недосоленной, но съедобной. Масло окончательно растопилось, я ела методично, ложку за ложкой. Сделала глоток из кружки. На языке остался странный привкус с ноткой сладости, и отнюдь не сахарной. Лекарство или снадобье. Явно что-то подмешали, но сомневаюсь, что это зловредная дрянь. Стали бы возиться с реанимацией, чтобы потом травить за завтраком? Глупо. Скорее уж какое-то успокоительное, чтобы пациентка не буянила.

Я допила не из доверия местным целителям, а просто потому, что выбирать не приходилось, мучила жажда. Веки тотчас налились свинцом, конечности стали ватными, и я уронила голову на подушку. Бац — снова накинулась темнота, словно поджидала в подворотне.

Проснулась я под вечер. Оранжевое солнце за решетчатым окном лениво ползло к горизонту. Иглы в вене не было, на сгибе локтя белел пластырь. Капельница стояла в углу, отсоединенная и смирная. То-то же.

Я слезла с кровати и прошлась туда-сюда по палате. Десять шагов от двери до окна, десять обратно. Тело слушалось сносно, походка радовала твердостью без риска завалиться набок. Бывало и паршивее. Помню, как однажды… Ай, у меня новая жизнь. Чего прошлое поминать?

Ужин принесли, когда за окном сгущались сумерки. Та же тетка, тот же поднос, то же приземление на тумбочку. На сей раз рисовая каша с кусочками чего-то, что я идентифицировала как тыкву, и кружка подозрительного чая. Едва эта особь развернулась к выходу, я попросила:

— Позовите Ивора Артейна.

Она сделала вид, что не услышала, положила ладонь на дверную ручку.

— Требую главного целителя, — повторила я.

Тетка обернулась. Ее лицо, до того бывшее маской профессионального безразличия, исказилось гримасой.

— У тебя, безродной девки, нет права что-либо требовать, — гаркнула она.

Я откинулась на подушку и скрестила руки на груди. Угрожает мне? Серьезно?

— Ну хотите, я буду стучать в дверь и орать?

— Я тебя к кровати привяжу, — прошипела тетка и шагнула ко мне, видимо, для пущей убедительности.

— Кляп тоже принесете? — уточнила я с вежливым интересом. — Какое милое у вас заведение. Тематические вечеринки случаем не устраиваете? А то у меня есть опыт. Правда, обычно я по другой части…

Она побагровела густым свекольным оттенком, который удивительно гармонировал с белизной халата.

— Я позову, — процедила тетка сквозь зубы, — но не обещаю, что он придет.

— А вы грозным тоном позовите, — посоветовала я. — У вас же это хорошо получается.

Она вылетела за дверь, хлопнув ею так, что подскочил штатив в углу. Я усмехнулась и потянулась к подносу.

Рисовая каша оказалась получше пшенной. Тыква добавляла пряности, да и масла не пожалели. Я съела все, тщательно выскребая ложкой по дну. Чай трогать не стала. Хватит с меня дневного сна, вырубаться раньше времени в планы не входило.

Ивор Артейн явился через полчаса. Поправил очки на носу и воззрился на меня с тем же выражением, что и вчера.

— Ты хотела меня видеть.

Не вопрос — утверждение. Стало быть, тетка все-таки передала просьбу. Наверняка присовокупила эпитетов, которых я, по ее мнению, заслуживаю.

— Хочу домой, — заявила я без предисловий. — Отпустите меня.

Артейн качнулся с пятки на носок. Его лицо осталось непроницаемым, но я кожей ощутила, как он подбирает слова.

— У тебя больше нет дома. Твоя семья от тебя отказалась.

Целитель произнес это мягко, с сочувствием. Но я была не в том положении, чтобы купаться в чужой жалости.

— Так что, отныне я живу у вас в лечебнице?

— Ты проживаешь в общежитии академии с начала учебного года. Уже три месяца. Но я не могу отпустить тебя туда ввиду всех обстоятельств.

Я села прямее и расправила плечи. Пусть видит: перед ним не сломленная девица, а человек, который знает свои права. Или хотя бы делает вид, что знает.

— А вправе ли вы удерживать совершеннолетнюю студентку против ее воли?

Артейн дернул уголком рта.

— Неважно, совершеннолетняя или нет. Все решения за тебя принимает…

Он осекся на полуслове, и я позволила себе улыбнуться — с оттенком торжества.

— Род, — закончила я за него. — Вы хотели сказать «род». Но поскольку у меня его больше нет, я сама за себя принимаю решения.

Целитель снял очки и принялся протирать их извлеченным из нагрудного кармана платком. Полировал стекла так, словно от их прозрачности зависела судьба мира.

— Я не могу бросить на произвол судьбы недолечившуюся пациентку, — выдал он в итоге.

— Тогда я требую соответствующее постановление, — заявила я, — и компенсацию за пропущенные занятия. Дайте официальную бумагу с печатью, где будет прописано, на каком основании меня здесь держат и кто за это отвечает. А также детальный план лечения со сроками.

Артейн водрузил очки обратно на нос и посмотрел на меня поверх стекол. В его взгляде читалось что-то новое — удивление с толикой уважения. Смотрел, как на лабораторную мышь, которая вдруг собрала из колеса-вертушки арбалет и целится в тебя, готовая сделать пиу-пиу.

— Помимо прочего, я не могу выписать из лечебницы ту, кого подозревали в попытке причинения себе вреда, — сказал он веско. — Как и жертву несостоявшегося покушения.

— Я не из вашего рода, чтобы вы это решали, — отрезала я. — Беру на себя всю ответственность. За свои здоровье, жизнь и поступки.

— Ты же ничего не помнишь! — воскликнул Артейн почти отчаянно.

— Именно поэтому я и хочу выйти отсюда. Находясь в палате, ничего не вспомню. Мне нужны люди, события, ассоциации. Коридоры академии, лица других студентов, голоса преподавателей. В четырех стенах память не возвращается.

Он нахмурился. Кажется, в нем боролись профессиональный долг и здравый смысл. Первый требовал запереть опасную пациентку до полного выяснения обстоятельств, второй нашептывал, что эта пациентка разнесет лечебницу по кирпичику. Или, что хуже, напишет жалобу в вышестоящие инстанции.

— Тебя даже некому проводить в общежитие, — ответил целитель спустя вечность, и это было капитуляцией.

— Неужели у меня нет друзей? — Я картинно изумилась. — Подруг? Сердечного друга?

— Насколько мне известно, нет.

Ну и ну, Ксарочка. Как ты дошла до такой жизни? Восемнадцать лет, три месяца учебы — и ни одного человека, который согласился бы проводить тебя из больницы до комнаты. Ни подружки, ни приятеля, ни хотя бы падкого на твои прелести однокурсника. Надо разобраться с социальными связями предшественницы. Точнее, с их катастрофическим отсутствием.

— Я дойду самостоятельно. Объясните дорогу.

Артейн вздохнул, принимая неизбежное.