Отпускной (форс)мажор для прокурорши. Страница 5

— Трупы я закапываю в другом месте, — он садится рядом, берёт кофе, делает глоток, не сводя с меня глаз. — А здесь я ищу вдохновение. И, кажется, нашёл.

Парень смотрит на меня так, что румянец заливает щёки против моей воли.

— Хватит, — прошу тихо.

— Чего?

— Смотреть на меня. Как на... натуру для скульптуры.

— А ты не хочешь быть натурщицей? Ты просто создана для этого. Но учти, тебя я буду ваять только обнажённой. Сегодня же и начнём!

— А с чего ты взял, что я соглашусь? — стараюсь сделать оскорблённый вид, но внутри меня распирает от какого-то азарта и желания хоть раз действовать по голосу сердца, а не разума.

— Твои глаза мне сказали, а они не врут!

Глава 7

Мы возвращались с ручья, нагруженные, как ишаки. Ваня нёс большое ведро с жирной серой глиной — идеальной, пластичной, той самой, про которую он говорил, что она «поёт под пальцами». Я тащила ведро поменьше и пакет с какойто особой породой, которую парень накопал на самом дне, промёрзнув по колено в ледяной воде.

— Ты хоть понимаешь, что я могла бы составить акт о незаконном привлечении к тяжёлым работам? — пыхтела я, переступая через корягу. — Это же трудовое рабство. Будто мне мало грядок бабы Марьи!

— А кто предлагал помочь? — спутник обернулся, и солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны берёз, упал на его лицо. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза светились мальчишеским восторгом, я такого у него ещё не видела. Я смотрела на его выпачканные, мокрые руки и понимала, что он счастлив.

Удивительно, но рядом с ним моя душа, измученная тяжёлой порой жестокой работой и вечными проблемами с мужем, постепенно оттаивала. Мне кажется, я не улыбалась за год в сумме столько раз, сколько за это время в деревне. А ведь мне бы надо переживать, возможно, рвать волосы на голове, а потом реветь белугой, что на четвёртом десятке я осталась на обочине жизни. Только мне неожиданно нравится эта самая «обочина».

— Ты сейчас похож на ребёнка, которому купили самый большой набор пластилина в мире, — усмехнулась я, глядя на спутника.

— Ещё раз назовёшь меня ребёнком и пожалеешь! Не буди во мне зверя! — с хитрой ухмылкой демона-искусителя произнёс Иван.

Ох, мне бы его не провоцировать, он же совсем непредсказуемый и сумасшедший, но мне так нравится дёргать этого тигра за усы и надеяться, что не отгрызёт мне руку.

— Не боюсь я твоего хомячка!

— Ах, хомячка?! Ну всё, сама напросилась!

Не успеваю даже вскрикнуть, а оказываюсь прижатой к сильному горячему мужскому телу, а перемазанные глиной руки по-хозяйски сжимают мои ягодицы. От подобной наглости зависаю на секунду, а потом начинаю колотить кулачками в мужскую каменную грудь, но Ваня лишь смеётся.

Меня накрывает жаркой сладкой волной от его запаха и близости. Хочется положить голову на мужское плечо и растаять в объятиях, позволить этому наглецу делать с моим соскучившимся по мужской силе телом. Чтобы Иван завалил меня на траву прямо сейчас и...

Его губы на секунду замирают возле моего уха, и меня обдаёт горячим шёпотом: «Я чувствую, как бьётся твой пульс. Вот здесь!» Мужской язык скользит по шее, прямо там, где предательски быстро пульсирует венка, и я едва удерживаюсь на ногах от этой неожиданной ласки. Парень отстраняется так же внезапно, как и схватил меня в объятия.

— Пошли, — усмехается он. — Бабушка заждалась. Ей, наверное, уже не терпится рассказать нам, какой сегодня был сериал и почему соседский козёл опять съел её герань.

Как же мне хочется прибить этого паразита! Принципиально не буду больше реагировать на его приставания, буду холодна и неприступна, как айсберг в океане.

Дом показался издалека — тихий, мирный, с дымком из трубы и золотистыми бликами солнца на стёклах. Я даже выдохнула с облегчением: этот уголок земли стал за несколько дней чем-то большим, чем просто временным пристанищем. Он стал… домом. По-настоящему.

Но когда мы подошли ближе, Ваня вдруг остановился.

— Что-то не так, — сказал он, и голос его изменился, становясь жёстким и напряжённым.

— Тёть Марь! — крикнул Ваня, бросая ведро и бегом направляясь к крыльцу, а я тут же побежала за ним.

Дверь в дом была приоткрыта. Но это было нормально, так как баба Марья никогда не запиралась. Она всегда говорила: «Замок — это для городских. У нас тут свои люди».

Когда мы вошли в кухню, у меня подкосились ноги. Всё было разбито…

Тарелки с синими цветочками, которые баба Марья доставала только по праздникам, лежали осколками на полу. Кружки покатились под стол. Банки с соленьями разбиты, рассол растекался по линолеуму, и запах укропа смешивался с чем-то горьким.

Стулья были перевёрнуты. Скатерть — которую тётя вышивала своими руками, я видела её ещё в детстве — лежала в углу, вся в грязных следах от сапог.

Баба Марья сидела на лавке у печи, сжимая в руках единственную уцелевшую кружку, и плакала молча, без всхлипов. Просто слёзы текли по её щекам, падали на пол, покрытый осколками.

— Ба, — Ваня рухнул перед ней на колени, взял её руки в свои. — Что случилось? Кто это сделал?

— Ваня... — старушка подняла красные, мокрые глаза, но с тем её упрямым прищуром, который я так хорошо помнила с детства. — Приезжали они... опять.

— Кто? — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотела. Прокурорская хватка включилась автоматически.

— Из той фирмы, что скупает дома и земли. «Вольные просторы» называются, кажись...— баба Марья вытерла лицо передником. — Уже третий раз приезжают. Сначала уговаривали, мол, продавай, бабка, всё равно тут жить тебе скоро будет негде, мы таунхаус, прости господи, построим. А сегодня... сегодня устроили погром.

Чувствуя, как внутри разгорается пожар негодования, сжала кулаки и оглядела кухню. Это был не просто погром, а целенаправленное уничтожение. Не крали ничего, просто ломали, топтали. Чтобы больнее. Чтобы страшнее. Проклятые ублюдки!

Глава 8

— Ты заявление написала? — спросила я, и в голосе зазвенел металл, которым я привыкла рубить правду-матку на допросах.

— Какое заявление, Маргош... — всхлипнула тётя. — Тут полиции нет. Участковый в соседней деревне, раз в месяц приезжает. А эти... они на чёрных джипах, с лицами, будто их из быков набирали. Кто их найдёт? Да и связываться никто не станет.

Ваня встал. Его лицо стало белым, как та самая глина, что мы набрали у ручья. Кулаки сжались до хруста, и я видела, как перекатываются желваки на скулах.

— Я найду их, — произнёс он тихо, но в этой тишине было столько ярости, что у меня мурашки побежали по спине. — Найду каждого, кто посмел, и...

— Ваня, стой! — я схватила парня за руку, чувствуя, как под пальцами перекатываются стальные мышцы, как у хищника, готового к прыжку.

В зелёных глазах полыхнуло такое, что я испугалась, потому что в этом взгляде внезапно увидела мужчину. Не мальчика с наглой улыбкой, не обаятельного шутника, а взрослого, опасного мужчину, готового уничтожить любого, кто посмел обидеть слабого.

— Не делай глупостей! — я встала между ним и дверью, уперевшись ладонями в его грудь. — Если ты сейчас поедешь искать их в таком состоянии, чем это кончится? Ты думаешь, эти быки будут с тобой разговаривать? Всё закончится мордобой. Кто будет защищать бабу Марью, когда тебя посадят на пятнадцать суток? А если они тебя покалечат?

— Мне плевать!

— А мне нет! — я повысила голос, и разъярённый ураган замер. — Мне не плевать на тебя, идиот ты непонятливый! Я не позволю тебе сломать свою жизнь из-за каких-то выродков, которые даже не заслуживают твоего кулака!

Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, и чувствовала, как его тело вибрирует от сдерживаемой злости. А потом что-то изменилось в его глазах. Ярость не ушла, но в ней появилось что-то ещё. Удивление. Благодарность. И… желание. Горячее, дикое, совершенно неуместное сейчас, но от этого не менее реальное.