Отпускной (форс)мажор для прокурорши. Страница 2

Глава 3

— А-а-а-а-а! — продолжаю орать, хватая подушку и прижимая к груди, словно щит.

Наглый тип даже не думает испугаться. Наоборот — лениво приподнимается на локте, и от этого движения его идеальная грудная клетка перекатывается мышцами так, что у меня дыхание сбивается. Я, конечно, женщина взрослая, прокурорская закалка, но против такой красоты — бессильна даже Фемида.

— Орать будешь после того, как узнаешь, на что способен мой язык, — усмехается он, и в зелёных глазах плещется такое откровенное обещание, что я забываю, зачем вообще орала.

— Ты! Ты... оккупант! — наконец выдавливаю из себя, потому что мозг, отказывающийся работать в режиме «ужас», переключается на режим «праведное негодование». — Ты кто такой? Это дом бабы Марьи! А я её законная... ну, троюродная... но родственница! А ты кто?

— Хозяин, — невозмутимо заявляет он, и у меня челюсть отвисает.

— Какой ещё хозяин? Ты похож на мальчика по вызову, а не на хозяина!

Незнакомец вдруг резко наваливается сверху, перехватывая мои руки и прижимая их к кровати по обе стороны от головы. Подушка падает на пол, и я оказываюсь совершенно беззащитна перед этим нахалом. Его бёдра раздвигают мои, и я чувствую каждым сантиметром своего тела, что он абсолютно, совершенно, неприлично голый. И возбуждённый.

— За такую наглость, — шепчет наглец, касаясь губами моего уха так, что у меня мурашки летят по всему телу, — мне придётся тебя наказать, красавица.

Открываю рот, чтобы сказать что-то острое и уничтожающее, но в горле пересыхает. Потому что его бёдра слегка прижимаются сильнее, и я чувствую, КАК именно он собрался меня наказывать.

— Не советую, — выдавливаю осипшим голосом. — Я сотрудник прокуратуры.

— А я — частное лицо, защищающее свою собственность от незваных оккупанток с храпом, который разбудил бы и мёртвого, — парирует красавчик, усмехаясь. — Так что, гражданочка, вы у меня на территории. Придётся отвечать по всей строгости.

Я уже собираюсь лягнуть его коленом в причинное место (потому что прокурорская этика — это одно, а самосохранение — другое), но тут...

— Марго! Ты проснулась? — раздаётся из коридора звонкий голос бабы Марьи. — А я оладушки ставлю!

Мы с наглецом замираем.

Парень надо мной — с расширенными глазами. Я под ним — с диким желанием провалиться сквозь землю.

Дверь в комнату распахивается, и на пороге возникает моя троюродная тётушка — маленькая, кругленькая, с вечно удивлёнными бровями домиком. Она переводит взгляд с меня, распятой на кровати, на парня, который надо мной в позе «а сейчас будет секс», и вдруг радостно хлопает в ладоши.

— Ой! А вы уже познакомились! Вот и славненько!

— Тётя Марья... — начинаю я максимально спокойным голосом, хотя внутри всё кипит. — Кто этот... гражданин? И почему он в вашем доме?

— Так это ж Ваня, — машет рукой баба Марья, словно это всё объясняет. — Внук моей сводной сестры, которая по отцовской. Троюродный, кажись, я и сама запуталась. Он мне дом помогает ремонтировать, пожил тут немного. А ты, Марго, вчера такая расстроенная приехала, я тебя в голубую комнату отправила, а ты...

Она замолкает, смотрит на нас, потом на меня с таким хитрым прищуром, что я всё понимаю.

— А ты, дочка, видно, перепутала. И попёрлась спать в Ванькину спальню. Ну, бывает.

— Бывает?! — возмущённо воплю я, пытаясь вырвать руки из захвата парня, который, зараза, даже не думает меня отпускать. Наоборот, сильнее прижимает к кровати, при этом улыбаясь бабушке самой невинной улыбкой.

— Бабуль, она ещё и назвала меня мальчиком по вызову, — жалуется он, и я хочу его убить. Своими руками. А потом воскресить и убить снова.

— А ты и не спорь, Вань, — хохочет баба Марья. — Ты в одном трухляндере по дому ходишь, ну вылитый мальчик по вызову. Только клиентов нет, потому что город далеко.

— Бабуль! — возмущается он, и я впервые вижу, как его наглая морда краснеет.

— Ладно, молодёжь, — подмигивает нам тётушка. — Завтракать давайте. Молоко парное, оладьи со сметаной. А потом... разберётесь, кто чей оккупант. Только без членовредительства, лады? Я холодильник новый заказала, мне грузчики нужны.

Она выходит, прикрывая дверь, и я слышу, как она бормочет себе под нос: «А я говорила, что они поладят...»

Повисает тишина.

Ваня (оказывается, Ваня!) медленно отпускает мои руки, но не слезает с меня. Его зелёные глаза теперь смотрят внимательно, изучающе.

— Прокурорша, значит? — тихо говорит он. — А я думал, ты стриптизёрша в бегах.

— А я думала, ты бандит, который хату захватил, — огрызаюсь. — Оба ошиблись.

Он усмехается, и эта усмешка... чёрт... она снова делает что-то с моим низом живота.

— Может, продолжим выяснение отношений после завтрака? — предлагает, слезая с меня и наконец давая возможность вздохнуть. — Оладьи у бабули — это святое.

Я сажусь на кровати, понимая, что моя одежда сбилась, волосы похожи на гнездо, а на лице, наверное, отпечаток подушки.

— И больше никаких наказаний, — предупреждаю я, пытаясь придать голосу ледяной прокурорский тон. — Вы мне никто, и я вам ничего не должна.

Иван уже натягивает джинсы (и как я не заметила, что он успел надеть их так быстро — чёрт, я что, смотрела на его задницу? Да, смотрела. И у него отличная задница). Поворачивается ко мне с той же наглой улыбкой.

— Посмотрим, гражданочка прокурорша. Деревня маленькая, ночь длинная. А ты мне всё-таки должна объяснить, какого чёрта ты храпела так, что у меня картины упали.

Я хватаю подушку и запускаю ему в голову. Ловит, зараза. Ох, надо бы мне отсюда ноги уносить, но сперва завтрак, а после него вернусь в город. Вернусь же?

Глава 4

— Тёть Марь, Я так и не поняла, а этот тип вам кто? — шепчу я, налегая на оладьи, которые тают во рту, словно поцелуй первого любовника. — Я что-то не припомню у вас никаких родственников мужского пола, кроме покойного дяди Гриши.

Баба Марья пододвигает мне ещё парного молока, с пенкой, от которого у меня грудь наливается, кажется, ещё на полразмера. Всего один завтрак в деревне, а я уже чувствую, что мне одежда моя мала.

— Ванька — внук моей свояченицы. А та, в свою очередь, замужем за братом твоей мачехи. Так что он тебе никто, — она хохочет. — И ты ему никто. Родственники через десятые воды. Можете хоть жениться, хоть передраться — закон не запрещает.

— Я замужем, — напоминаю сухо, хотя внутри всё скручивается при мысли, что этот наглый зеленоглазый красавчик — вообще посторонний человек без родственных связей. То есть... нет ничего предосудительного, если бы я...

— Была, Марго, — вздыхает тётя. — Вчера, пока ты спала, твой Игорь звонил раз десять. Я не брала трубку, потом он мне эсэмэску прислал: «Передайте своей психопатке, что я подал на развод». А потом ещё одну: «И пусть забирает свои картошки, я их в коридор выкинул».

Медленно опускаю кружку и вздыхаю.

— Ну что ж, — говорю максимально ровным голосом, хотя внутри всё кипит. — Значит, развод. Значит, делёжка имущества. Значит...

— Значит, остаёшься у меня, — тётя Марья хлопает ладонью по столу так, что ложки подпрыгивают. — Отпуск, говоришь, у тебя? Нервы поправить? Вот и поправляй. Грядки вон запущены, Ванька всё руки не доходят, ремонтом занят. А мне помощница нужна.

И я соглашаюсь, сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы доказать себе, что не сломалась. Чтобы мой Игорёк-херотряс увидел потом, как я цвету и пахну. А может, чтобы просто побыть там, где пахнет пирогами, а не предательством.

Конечно, я переселяюсь в голубую комнату — маленькую, светлую, с вышитыми занавесками и скрипучей кроватью. Не хватало ещё делить постель с этим молоденьким наглецом.

Но этот парень так и стоит перед внутренним взором... И его член. Боже, какой же у него... Нет, Марго, соберись. Ты прокурор — хоть и бывший — а не первокурсница.