Негоциант (СИ). Страница 25

Помощник поднял трубу. Перед ним открывался: широкий залив, с тремя уходившими вглубь острова рукавами. Вода в нём стояла гладкая, как в пруду. По берегам темнели заросли, и над ними не поднималось ни клочка тумана — верный признак, что ветер туда не задувает.

— Господи, — сказал Фиппс. — Да там весь британский флот поместится, и ещё место останется.

— Встанет, — согласился Уоткинс. — На дне там ил, держать будет как хороший клей. И тихо, хоть киль меняй.

— Так чего ж мы туда не идём?

— Оттого, что на входе бар. Глядите, как волны ломает.

Между косой и мысом лежала бурая полоса, и прибой над ней зло бурлил, с пенными гребнями и обратным откатом. Верный признак кораллового рифа.

— Их люди туда на каноэ ходят за жемчужными раковинами, оттого Жемчужная гавань так и называется. А судну не пройти.

Фиппс ещё посмотрел в трубу и опустил её с сожалением.

— Обидно. Такая гавань пропадает!

— Ничего. Придёт время, кто-нибудь этот коралл разроет и поставит там красивый город…

Сказал, и сам засмеялся собственной глупости. Ломать барьерный риф на краю света стал бы разве тот, у кого денег много больше, чем ума.

Двумя днями раньше, ещё на подходе к островам, они увидели далеко на юго-востоке топы мачт: три судна в строю, рангоут строгий, и одно заметно крупнее прочих.

Уоткинс долго разглядывать не стал, положил руль под ветер и ушёл мористее. Поставил все паруса, что несла шхуна, и до темноты удалялся от эскадры.

Несмотря на нейтральный звездно-полосатый флаг, Уоткинс всё равно не стал испытывать судьбу и, пользуясь быстроходностью шхуны, от встречи с неизвестными судами ушёл. Слишком свежи были воспоминания о встрече с английскими каперами у бразильских берегов. К тому же, в трюме лежал груз, каждый день терявший в весе, и времени на политесы с королевскими офицерами бывшей метрополии не у капитана оставалось.

Груз этот выедал ему душу третью неделю. Лёд, как положено, постепенно таял. Крайние блоки оплыли до неузнаваемости, углы их скруглились, кладка просела на локоть. Из сливной трубки капало непрерывно, а к полудню, когда палуба раскалялась так, что ее приходилось поливать водой, иначе матросы не могли ступать на нее босиком, уже текло струйкой. Каждое утро плотник спускался вниз с меркой, тыкал ею в лёд и докладывал цифру, а Уоткинс ее записывал и мрачнел.

Одна выгода всё же обнаружилась. Талая вода была чистая, ледниковая, без бочковой вони, и команда, распробовав, пила её с восторгом, какого не заслуживала никакая вода на свете.

Самый дорогой подарок королю понемногу превращался в бесплатное питьё для матросов. Тоже неплохо, но, черт возьми, русский граф ждет от него совсем не этого!

К полудню они встали на рейде у Вайкики, где на берегу тянулись длинные строения королевского двора, а на песке лежали каноэ в три ряда. Уоткинс послал боцмана с известием: пришёл американский капитан, привёз послание и подарки, послан русским графом Толстым.

К полудню на берег вышел немолодой англичанин в холщовой рубахе, босой и важный, как церковный староста.

— Янг. Советник его величества. От кого, говорите?

— От графа Толстого. Из русских владений на северо-западе.

Янг переменился в лице. Губы дрогнули, брови, правда, вверх не полезли, но что-то в нём будто захлопнулось.

— Тогда ждите! — буркнул англичанин, повернулся и ушёл.

Уоткинс нахмурился. Ждать он не мог, товар уходил в льяла по каплям с каждой секундой. Пришлось вспомнить, что говорил ему граф ещё на Ситке, над кружкой пунша.

«К королю могут не пустить. Тогда не ломитесь в двери, Джерри. Устройте на берегу такое, чтобы он сам пришёл посмотреть».

Две больших доски и одна малая хранились прямо на палубе, надёжно принайтованные, чтобы не унесло в непогоду.

Он взял одну, позвал юного Тома Бигелоу, матроса восемнадцати лет, лёгкого, как кошка, и первого дурака на всю команду по части лазания, где не надо, и вышел на шлюпке туда, где волна заходила длинными пологими валами.

Про то, как этими штуками пользоваться, Уоткинс знал ровно столько, сколько рассказал ему граф на словах: лечь, грести руками, поймать волну, встать. Повторил Тому, тот лёг, погрёб. Даже волну поймал, но встать не успел и ушёл под воду вместе с доской.

Во второй раз доска выскочила из-под него и едва не проломила ему голову. В третий он проехал сажени три на животе, торжествующе поднялся на колено, и волна свернула доску набок, вывалив его в пену.

На берегу собралось человек двадцать. Сперва они смотрели молча, к четвёртому падению засмеялись, после шестого — принялись кричать советы. К восьмому падению неугомонного Тома в воду полезли двое молодых со своими досками и стали показывать, как надо: где лечь, где грести, когда вставать.

Том слушал, кивал, ничего не понимая, и продолжал падать. Уоткинс же сидел в шлюпке и не вмешивался. Толпа собиралась — большего ему и не нужно.

Через час на берегу стояло уже полтораста человек. Дети носились вдоль воды, взрослые спорили и хлопали, кто-то отбивал ладонями ритм волны.

А потом Том встал и прошёл на доске десятков пять ярдов — коряво, растопырив руки, приседая, после чего вылетел на песок под такой рёв, будто взял на абордаж английский фрегат.

Ещё через четверть часа сквозь толпу прошёл человек. Никто не трубил и не расчищал дорогу, просто люди на берегу подались в стороны, и Уоткинс увидел мужчину лет пятидесяти, огромного, с прямой спиной и тяжёлым спокойным лицом, в небрежно наброшенной накидке из жёлтых перьев.

Король Камеамеа пришёл посмотреть, что за ерунду затеяли иностранцы.

Уоткинс вылез из шлюпки, отряхнул сюртук, шагнул вперёд и произнёс фразу, которую заучивал две недели с голоса Моаны и Теи, а потом повторял про себя всю дорогу от Ситки.

— Я от русского графа, у которого две красивые жены.

Произношение вышло чудовищное. Смысл, судя по всему, тоже получился несколько иной, чем задумывалось. Камеамеа некоторое время молча разглядывал то его, то мокрого Тома с доской, а потом вдруг захохотал, откинув голову, громко, от души, и вслед за ним заржал весь берег.

Уоткинс покраснел до ушей, но соображения не потерял. Кажется, дипломатия свернула куда-то не туда, поэтому он использовал вторую заученную формулу:

— Кабри, переводить!

Смех оборвался не сразу. Но имя подействовало: король сказал что-то через плечо, и в толпе засуетились. Кабри явился минут через десять — тощий француз с татуированной половиной лица, босой, в набедренной повязке и старой матросской куртке на голое тело. При дворе он жил не первый месяц, по-гавайски объяснялся уже сносно, а по-английски не знал ни слова.

Получилась цепочка, почти как в игре «эстафета» [1] : Уоткинс говорил своё второму помощнику, который кое-как разбирался во французском. Помощник, потея, перекладывал это на язык, который считал французским. Кабри морщился, переспрашивал и передавал королю. Ответ шёл тем же путём обратно.

Одна фраза ходила туда и сюда по четверти часа. Как и положено в этой весёлой игре, «подарок русского графа» на середине пути превратился в «товар русского начальника». Уоткинсу дважды пришлось начинать всё сначала. Размеры показывали руками. Цену перепутали трижды.

Камеамеа веселился всё больше. Уоткинс, наконец, спросил напрямую, отчего бы не позвать мистера Янга, который говорит на обоих языках.

Ответ короля Кабри передал коротко, а помощник перевёл так:

— Переводчик у его величества есть. Он-то нас и отправил ждать.

Тогда Уоткинс велел принести доски. Все три положили на песок перед королём, и окружающие зацокали языками, одобряя выделку: дерево было выбелено, выглажено и промаслено, контуры доски оканчивались ровной, без единого задира кромкой.

— Скажите его величеству так: прошлой весной, когда русский корабль стоял здесь, его величество говорил с графом Толстым и дал графу своё королевское дерево — хилли-вилли — чтобы тот сделал из него доски. Граф уговор исполнил, вот они! Он их не продаёт и не меняет, просто возвращает королю работу из королевского дерева.