Негоциант (СИ). Страница 2

Баранов слушал молча — только губы шевелились, как над ведомостью.

— Складно, — признал он наконец. — Только атна не одно племя, а десять. С одним родом сговоришься — другой обидится. Котлеан ждать не станет, пока вы у него дорогу из-под зада вынимаете. А главное — ходил уже человек. Насилу ноги унёс.

— Вот его мне и давайте.

— Дам. А допрежь того поглядим, что мы этим атна дать-то можем. С пустыми руками к ним и соваться нечего.

— Отлично. А что ценят атна?

— Да что все, то и они ценят! Железо доброе. Ткань, котлы, табак. Ружья с порохом — первым делом, да этого не дадим. Ну и ром, конечно, пьют, не хуже колошей.

— Железа у нас сколько?

— Привозного — кот наплакал, и всё расписано. Топоры лесорубам, инструмент плотникам, корабельное не тронь.

— А своё варить пробовали?

— Пробовали, да не сильно что выходит. Сейчас покажу….

Баранов кликнул человека, и со склада принесли тесло. Рабочая кромка была замята и завёрнута, будто им тесали не бревно, а гранит.

— Вот всё наше железо, — сказал он с отвращением. — С виду инструмент, а в деле горе. Руду берём болотную, варим сами. Крица выходит, а доброго железа не выходит. Кузнецы привозное чинить горазды, а своего сварить не умеют.

— Баба ухватом в печи шевельнёт — ухват и гнётся, — добавил Кусков. — Хоть плачь.

Я повертел тесло. Поплавский внутри честно доложил всё, что помнил о металлургии: «я ни хрена не знаю». На «ни хрена» его инженерное образование заканчивалось.

Ладно. Не боги горшки обжигают — боги нанимают горшечников.

— А отчего железо такое плохое? Может, руда скверная? Или плавить не умеете?

— Того и другого понемногу, — Баранов забрал у меня тесло, поскрёб ногтем замятую кромку. — Руда у нас болотная, дерновая — ржавец по-простому. Руда, что говорить, не из знатных. Да только на Руси из того же ржавца мастера доброе железо варят — умеючи. Стало быть, не в одной руде дело.

— А берёте где?

— Известно где — в болоте. Летом туда не сунешься, топь. Зимой иное дело: мороз болото скуёт — снимай дёрн да режь руду, как хлеб краюхами. Я и прикидываю который день: посылать людей на ржавец, не посылать… Руки-то все при деле, каждый мужик на счету.

Прикинув, я решил, что пожалуй, этот самый «ржавец» стоит запасти. Руда лежит даром, мороз работает на нас бесплатно, а железо — это и свой инструмент, и товар для атна. Пусть варить научимся хоть к осени — сырьё должно копиться уже сейчас. А не научимся — тоже ничего. Все равно загоню лохам каким-нибудь. Где наша не пропадала!

— Тогда так. Пока зима, добывайте эту руду, сколько подымете, да и складывайте под навес. Только кладите раздельно, где какая взята, — чтоб знать, которая добрее. Пока болота стоят, добудем руды побольше, угля нажжём, а летом станем думать, как из неё доброе железо сварить.

— Людей нет, — привычно сказал Баранов.

— Много и не надо. Малую артель — из тех, кто с частокола освободился.

Кускову поручили сыскать места, отобрать людей и поставить старшого — чтоб добыча не обернулась очередной каторгой без счёта и толка. Хозяйствование я любил именно в таком виде: утром придумал — к вечеру поручил.

— Теперь дорога, — сказал я. — Нужно судно до тех берегов. Собаки и нарты. Проводник. Толмач. И товар для первого раза. Хочу я проехаться по окрестным селениям, против колошей народ поднять, да и насчет этих медных залежей потолковать!

— Толмача нет, — извиняющимся тоном ответил Баранов. — Язык у атна такой, что и Тыгак плюётся. Не колошская речь, вовсе другая.

— А тот ваш человек, что ходил и вернулся?

— Баженов, Семён. Он по-ихнему малость разумеет, — встрял в разговор Кусков. усмехнулся в бороду. — Он ведь с Медной реки не один пришёл, а с бабой. Она его и выучила. Теперь венчанная жена ему. Тут они, на Ситке, зимуют.

— Зовите завтра же.

— Позову. — Баранов поскрёб подбородок. — А судно… «Елисавету» ждём, с Кадьяка. Ежели не застряла — со дня на день покажется. Её лейтенант Сукин ведёт.

— Тот самый?

Фамилию эту забыть было невозможно при всём желании. Сукина мне ещё с осени сулили — в помощь по батареям, а я все никак не мог его выловить.

Между тем, если я поеду в экспедицию, заместитель мне крайне нужен. Конечно, навряд ли зимой кто-нибудь сюда припрется, но кто знает…

— Тот. Вот вам разом и судно, и батарейный помощник.

Баженова привели назавтра, к полудню, в контору Баранова — туда, где на столе лежала грубая, в полпальца врисованных заливов, схема побережья.

Мужик оказался средних лет, крепкий, с загорелым, изрезанным ранними морщинами лицом. Вошёл, степенно, с достоинством поклонился, сел, куда показали, руки положил на колени. Из тех, кто слова не боится, но и лишнего не даст.

За ним в контору скользнула женщина — и встала у двери, у самого косяка, будто её тут и нет. Невысокая, крепкая, скуластая. Юбка суконная, платок ситцевый, а поверх — парка мехом внутрь, по подолу расшитая иглами дикобраза. В тёмных косах медные кольца. В ушах медные подвески. На запястье гнутый медный браслет. Ходячая ярмарка меди. Я ещё слова не сказал, а уже знал, откуда она родом.

— Жена моя, — ровно сказал Баженов. — Дарья. По-ихнему Цедина. По-русски мало говорит.

Дарья чуть наклонила голову и осталась у двери.

Про приключения я расспрашивать не стал. Спросил про дело: где видел медь, кто ею торгует, сколько шёл, где высаживаться, что берут тамошние люди, и кто его хотел убить.

Отвечал он медленно, взвешивая. Где не знал — так и говорил: того не ведаю.

— Вёрст сотен пять прошёл, может и больше. Медь у всех: у кого кольцо, у кого пластина, у тойонов — щиты целые. Большая медь — в верховьях, далеко. Слыхал и про ближние места, к морю. Проверить не поспел.

— Почему?

— Резать меня собрались, — сказал он спокойно, как о дожде. — Один тойон посулился показать, где медь лежит. Образцы мои забрал, а после удумал кончить меня. Чтоб я, значитца, других не привёл.

— За что так?

— А за то, ваше сиятельство, что им медь — первое богатство. — Баженов впервые подался вперёд. — Одна у них торговля: эти самые корольки медные. Ну а коли русские сами место найдут — они без торговли останутся. Потому чужого, что про медь расспрашивает, там режут раньше, чем он до места дойдёт. А придёте с солдатами — будет война со всеми родами разом.

— А ушёл-то ты от них как?

Баженов на миг глянул на дверь. На жену.

— Добрые люди упредили.

Понятно. Вся история, без романов.

— По-ихнему сколько разумеешь?

— Мало-мальски. Поздороваться, о простом сторговаться. Дарья учила. Мудрёный разговор не сдюжу.

— Зато вдвоём сдюжите, — сказал я и покосился на дверь.

Дарья глядела в пол. Баженов сжал лежавшие на коленях руки — и не ответил.

— А теперь слушай, Семен Батькович, зачем зову. Мне надо открыть торговую дорогу. Малым отрядом, с товаром: железо, ткань, подарки. Про медные места — ни слова, ни в первый день, ни в десятый. Сначала понять, кто с кем в родстве и кто с кем в ссоре. Найти тех, кому колошские перекупщики поперёк горла. Предложить прямой торг, а если дело пойдет — то и союз против Котлеана. А еще и искать наших: говорят, одна баба и двое мужиков проданы куда-то за большую реку, а куда дальше — никто не ведает. Глубинные дороги вести разносят лучше почты.

Баженов думал долго. Потом спросил то, что надо было спросить:

— А коли они железо ваше возьмут, а воевать за вас не захотят? Им Котлеан не сват…. Да ведь и вы — не брат.

— И не надо воевать. Для начала пусть с Котлеаном не торгуют: на себя всю негоцию перевести надо. Мех несут нам, а не перекупщикам. Укроют моего человека, коли прижмёт. Война — услуга последняя, Семён. Сперва покупают дружбу помельче.

— Это можно, — согласился Баженов. — Это по-ихнему.

— А кто поедет-то? — Баранов, слушавший от печи, шагнул к столу. — Уж не сами ли, Фёдор Иванович?

— Сам.

— Ну уж нет! Крепость на ком? Батареи на ком? Вам тут сидеть надо!