Негоциант (СИ). Страница 14

На берегу трос травили без единого рывка. Ерофеич стоял над бухтой троса и следил, чтобы петли шли ровно. Страховочный линь держали Уралов и Игнат, пропустив через локоть. Говорить я запретил всем.

Через десяток саженей Сукин сделался тёмным пятном. Ещё через пять пятно растворилось — снег закрыл его вместе с кораблём, и от всей операции остался один шевелящийся трос, уходящий в белое.

Трос шёл. Потом встал. Через несколько мгновений пошёл снова, но недолго. Дёрнулся — резко, зло, и Ерофеич выдохнул сквозь зубы: «Сорвалось!»

Трос замер. Тянулось это долго, я успел трижды пожалеть, что не полез сам, и один раз обрадоваться, что не сделал этого. Ветер выл в камнях, прибой бухал в гряду, а с корабля не долетало ни звука. Ни окрика, ни выстрела, ни свистка.

Потом линь слегка подался при попытке его подтянуть. Затем ещё, и ещё…

Поплавок вынырнул из белой завесы первым — пустой, без человека. Сердце у меня ухнуло вниз; а следом за ним в двух саженях показалась голова. Тут волна накрыла его и утащила под воду. Пять ударов сердца на поверхности не было ничего.

— Выбирай линь! — злым шёпотом скомандовал я.

Уралов с Игнатом взялись в четыре руки. Голова появилась опять, уже ближе, Сукин ещё пытался грести, но руки шли вразнобой и пользы от них не было никакой. Последние сажени лейтенанта волокли, как бревно.

Пловца вытащили на камни, но встать он не мог, ноги подгибались, губы синие, лицо — белое, зубы стучали так, что было слышно сквозь ветер. Но глаза смотрели осмысленно.

— Якорь, — выговорил он.

Не «жив ли я», не «водки». Якорь.

Вот в эту секунду я окончательно перестал сожалеть о деньгах, потраченные на инцидент с хряком!

Действовали быстро, мокрую одежду срезали ножами, некогда было расстёгивать. Затем докрасна растёрли шерстью, завернули в две шкуры, обложили камнями, загодя нагретыми в костре за грядой. Мезенцев мял ему ступни и ладони, мягко приговаривая что-то неразборчивое.

Влили бульон — горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.

— Нет! — Сукин отвёл руку, хотя его колотило. — В такое опасное время не пью!

Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.

— Внутрь не захотели, употребим снаружи! — усмехнулся я.

Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:

— Как легло, ваше благородие?

— Нормально. Хоть и со второй попытки!

Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень непросто…

— Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину — он и сел под канат.

— С палубы вас не видели?

— Пусто там. Нет никого!

— Тогда, — старик поднялся и повернулся к людям, — за гини, робята!

Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде — Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.

— Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.

Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!

К тросу встали в два ряда. Первыми — четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.

— Выбирай слабину! — скомандовал Ерофеич. — Ровно! Не рвать!

Трос поначалу пошёл легко — пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.

Уралов начал наматывать конец на руку.

— Не смей! — Ерофеич хлестнул его по кисти. — Рванёт — руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!

И тут корабль дёрнулся.

По тросу прошёл удар — весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.

— Стой! Стой, черти! — Боцман вскинул руку. — Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл — выбирай! Как от нас — держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.

Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.

Дальше пошла работа — на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.

Выбрали. Встали. Приняли…

Выбрали. Встали. Приняли.

Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.

Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней — я видел красное на белом тросе, — и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.

Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии — просто рук не хватало.

С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:

— Корабль двигать!

Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.

— Идёт, — прохрипел Ерофеич. — Пошёл, милый. Дава-а-ай!

И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало — будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.

Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет — тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.

— Сорвали! — Ерофеич уже был на ногах. — Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!

Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом — верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.

Улика.

Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней — если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.

Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.

Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового — медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.

Только теперь на палубе началось волнение. Раздались крики, из люков полезли люди, побежали на ют, замелькали фонари — крошечные жёлтые точки в белой мгле. Кто-то там сейчас орал, что верп сорвало бурей, и был совершенно прав.

Потом дошло до носового. Канат натянулся струной, подержал корабль, снова осел с уходящей волной. Через десять секунд дёрнулся снова. Из-под форштевня поднялась и поплыла мутная полоса: якорь заскользил по дну, взбивая ил.

Британцы всё поняли и стали готовить запасной. Верп у них наверняка был, руки тоже, и делали они всё правильно. Только между кормой и чёрным зубом оставалось саженей двадцать. А сносило их быстрее, чем работает самая шустрая и вымуштрованная команда.

— Уходим, — сказал я.

Мы сняли гини, смотали и забрали обрубленные концы, закидали снегом кострище и следы под сосной. Снег помогал, заряд шёл сплошняком и заметал за нами шагов через сорок.

Сукина понесли на руках, завернутым в меховую полость, идти он мог, но слишком медленно. Уралов задержался на гряде рядом со мной. Постоял, глядя вниз, в бухту.

— За наших! — сказал он.

— За наших!

Больше никто не произнес ни слова. Ни зачем, ни по чьему приказу, ни что теперь будет — вопросов не было! Молодцы!

У выступа, где ждали собаки, я в последний раз обернулся.

Заряд на бухте на секунду прорвался. Сперва проступили мачты, потом из белого выплыл весь силуэт. «Клео» несло боком, кренило, и руля шлюп уже не слушался: если корабль идёт боком, — руль бесполезен. Возле самого борта чернел мокрый камень, по палубе бегали крошечные фигурки.