Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ). Страница 3

— Ну как, ваше благородие? Учить будем?

— Будем воевать. Шесть дней нам дали.

Зотов переложил соломину.

— Это лучше, — рассудил он. — Учить-то мы с Прохором за зиму намучились. Двадцать господ офицеров, и всякий второй норовит объяснить, отчего у него в полку иначе.

— Господ офицеров осталось семеро.

— Так и учить меньше.

Я прикинул: дивизии пришлют сотню с небольшим, отобрать удастся восемьдесят, а до дела дойдут пятьдесят.

Пять суток. Из них две ночи уйдут на промер и на проход, значит, на выучку — трое суток.

Я записал: 130 — 80 — 50. Потом приписал сбоку: провод, катушки, ножницы, маты, топоры.

— Прохор Иваныч, — сказал я. — Ножницы нам дадут по числу людей?

— Не дадут, — отозвался Лыков.

— Отчего же?

— Оттого что ножницы вещь казённая и записанная, а человек нет. Человека отпустят, ножницы оставят.

— Тогда ножницы добудем.

— Добудем, — согласился он. — Только чтоб опосля не спрашивали, где взяли.

За воротами прошла ещё одна санитарная колонна — четыре двуколки и линейка, — и часовой у ворот отвернулся, пропуская, и я успел заметить, что у второй двуколки на задке привязан котелок и котелок этот бьётся о доску, и звук получается такой, будто кто-то не спеша стучит ложкой по столу.

В воротах меня догнал Туров.

Он шёл без фуражки, держа её под мышкой, и перчаток в руке у него уже не осталось.

— Господин капитан. Меня к вам напишут?

— Напишут семерых. Дальше — как отпустят полки.

— Мой полк не отпустит.

— Тогда доберётесь сами. Дорогу знаете.

— Знаю, — ответил он, подумав.

— Одно условие, поручик. У меня учат унтер и ефрейтор. Зимой вам это не понравилось.

Он надел фуражку и ушёл в дом.

Я подошёл к канаве у крыльца.

Вода в ней стояла бурая, с соломой, и по краю, у самого камня, шла бумажная корка ночного льда — тонкая, в палец шириной, уже подтаявшая с одной стороны. Я взял из-под ног щепку и опустил в воду до дна, и вынул, и посмотрел, докуда мокро.

Вершков восемь.

В феврале Дёгтев опускал палку в низине на нашем участке и показывал мне шесть вершков, и говорил: рано, на месяц рано, к марту будет по колено, и кто пойдёт этой низиной, тот пойдёт по воде.

Здесь была не та низина и не тот грунт, и мерить щепкой в канаве у штабного крыльца — занятие для человека, которому нечем себя занять. Но восемь — это больше шести.

Я записал восемь вершков и число: десятое марта.

Срок мне назначил не генерал.

— Зотов, — сказал я, застёгивая книжку. — Идём на станцию. Наряд на людей уйдёт вечерним, а нам его ждать негде.

— А ночевать-то где будем?

— В дороге.

Глава 2

Кого не жалко

Сборный пункт мне отвели за деревней, в бывшем кирпичном сарае с провалившейся крышей и в трёх сараях поменьше, и место это было тем хорошо, что стояло на глинистом бугре и не тонуло.

Первая команда пришла утром одиннадцатого марта.

Старший унтер-офицер привёл девятерых — всех с винтовками, всех в шинелях, вычищенных, как перед смотром, — и это мне сразу не понравилось. Люди, которых берегут для дела, так не выглядят. Так выглядят люди, которых собирали не для дела, а для отправки.

— Гренадерская команда полка, — доложил унтер. — По наряду штаба фронта.

— Полную команду прислали?

— Никак нет, ваше благородие. Девятерых. Остальных не отпустили: в полку идут работы.

В полку и вправду шли работы: у них третью неделю обваливались ходы сообщения, и ротные командиры не отдали бы своих гренадеров даже под угрозой суда, а отдали тех, без кого рота сегодня обойдётся.

Третья партия пришла с офицером — единственная из четырех

— Как это — по жребию?

— По жребию, — подтвердил он. — Ротный тянул за них сам, чтобы после не говорили, что он выбирал. Я нахожу, что это честнее списка.

— Нахожу тоже. Кто тянул?

— Фельдфебель держал шапку. Ротный тянул.

Он ушёл, а я подумал, что за одну эту фразу его ротному следует пожать руку, и что человек, тянувший жребий, по крайней мере не притворялся, будто отдаёт лучших.

К полудню пришли остальные, и картина сложилась.

Из четырёх дивизий явилось сто восемнадцать человек — меньше, чем я ждал, и хуже, чем надеялся.

Михеев, будь он здесь, разложил бы их в книжке по столбцам. Михеев оставался на своей полосе, при батальоне, и разбираться пришлось самому.

Настоящих гренадер набралось чуть больше тридцати. Ещё несколько человек бывали за проволокой, но большей частью это были те же гренадеры. Остальных прислали «для числа»: недавнее маршевое пополнение, нестроевых, писаря, зачем-то фельдшера без сумки. Нашлись и люди со взысканиями в послужных.

Взвод одной из дивизий пришёл целиком, без унтера: унтера оставили в полку.

— Ваше благородие, — сказал Зотов, обойдя сараи и вернувшись ко мне, — я тут поспрошал. Ножницы не привезли.

— Совсем?

— Две пары нашлись у гренадер. Свои, из полковой мастерской: они их за собой таскают и никому не дадут.

Он перевернул соломину.

— Топоры и малые лопаты есть. А табельное — ножницы, маты проволочные, щиты — осталось в полках. Прохор ведь вам говорил.

Прохор Лыков стоял тут же и в разговор не входил, а занимался тем, что перебирал в углу принесённое имущество и складывал в две кучки: годное и негодное. Годная кучка выходила меньше.

— Говорил, — согласился я

Я велел ставить котлы, чинить крышу в большом сарае и никому не расходиться.

Отбирать людей по спискам я не стал.

В списках стояло звание, часть и отметка «гренадер» либо «разведчик», и отметки эти делались в полках людьми, которые ставили их по разным причинам, и половина причин была не та.

Я приказал вынести из сарая три чугунные болванки — обточенные заготовки от бомбомётных мин, которые нам зимой отдали в мастерской взамен негодных, — и очертить неподалёку круг в три шага поперёк.

— Задача первая. Лёжа, из-за укрытия, бросить в круг. Три раза. Кто ни разу не попал — в сторону.

Первые прошедшие попадали редко.

Это, как ни странно, было немного и немало сразу: чугунная болванка плохо лежала в руке, в глине было неудобно, а бросать из положения лёжа их никто толком не учил — на смотрах бросают стоя, потому что стоя красивее и дальше.

— Вторая задача. Ножницы.

Гренадерские ножницы я передал первому в очереди, а на двух кольях натянул несколько ниток колючей проволоки, снятой у сапёров, и накинул поверх мешок, чтобы работать пришлось вслепую, на ощупь и в рукавицах.

— Резать, чтобы не звенело. Считаю до тридцати.

Тут пошло веселее.

Многие из тех, кто попадал болванкой в круг, не сумели взять проволоку так, чтобы обрезанный конец не отскочил и не задел соседнюю нитку. Звенит она тихо, но ночью этот звон слышно издалека, и я это знал не из наставления.

— Третья задача. По доске с ношей. Молча.

Доску, шириной в ладонь, положили на две колоды над канавой с водой. Ноша — ящик патронов на двоих. Не удержался — упал в воду по колено, и после этого весь день ходил мокрый, потому что переодеться было не во что.

Первым на доску вышел Степан Курочкин. На середине доска качнулась; он удержал ящик и, сойдя, рассмеялся без звука — одним ртом. Я поставил ему галку.

Тут отсеялись не те, кто падал, а те, кто, падая, ругался.

— Занятно вы отбираете, ваше благородие, — сказал мне унтер-офицер той команды, что пришла первой. — По-моему, вы половину годных отставите.

— Я отставлю тех, кто шумит. А годных мне из шумных не сделать за четыре ночи.

— Оно, конечно, — согласился он. — Только в темноте всякий шумит.

— Всякий. Один после первого раза перестаёт, другой — после десятого. Мне нужны те, кому одного раза довольно.

К вечеру у меня осталось восемьдесят два человека.

Часть отставленных я оставил при пункте на работы и в подноску. Человек, не годный ползать по проволоке, отлично годен таскать ящики, и незачем отсылать его обратно с бумагой «не признан годным».