Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ). Страница 12

Дёгтев подошёл ко мне у поворота, где мы забили ход землёй, и стал рядом, глядя на германскую сторону.

— Ваше благородие. Слышите?

Я слушал.

Сперва не было ничего. Потом, далеко за второй линией, в тылу, где у них стоя́т резервы и куда мы этой ночью не дошли и не собирались, я услышал ровный, знакомый, ни на что не похожий звук.

Там ставили пулемёт на станок.

Не один.

Глава 6

Их черед

Светало долго, и это было единственное, что нам подарили в то утро.

К шести часам ход сообщения от нашей передовой докопали до половины. Полсотни ольшанских работали посменно, по двадцать человек, и копали не стоя, а на коленях, потому что от германской второй линии эта полоса просматривалась вся.

К семи немец начал пристреливаться.

Он делал это неторопливо и правильно: одиночными, с большими промежутками, по три-четыре выстрела на точку. Первый лёг за нашим левым краем, второй — перед бруствером, третий — в старую воронку у горловины.

— Считает, — сказал Молчанов, лёжа рядом со мной с трубкой у уха. — Он сейчас записывает.

— Что записывает?

— Установки. По каким местам он бил и куда легло. Через два часа ему довольно будет сказать «по третьей точке» — и он положит без пристрелки.

— Свиридов так же считает?

— Свиридов так же считает, — сказал Молчанов. — Только у Свиридова на всё про всё сто восемьдесят выстрелов в месяц, а у этого, судя по звуку, четыре батареи и он их не бережёт.

Я обошёл позицию третий раз за утро.

Правый край держал Ковтун с двадцатью двумя людьми и трофейным пулемётом; левый — Туров с восемнадцатью и одной машиной Зотова; в середине, у поворота хода, стоял я, Молчанов с проводом, вторая машина Зотова и весь запас гранат, разнесённый по трём точкам, из которых одна лежала в двадцати шагах позади — на случай, если две передние накроет.

Полсотни людей на бывшую германскую позицию.

Дёгтев с четырьмя своими сидел в самом конце, у забитого хода сообщения, — там, где немец, если он придёт по-умному, придёт первым.

Зотов ходил от машины к машине и трогал их, как трогают лошадь перед дорогой.

— Ваше благородие, вода в кожухах чистая. Я велел натаскать из воронки, а из воронки, извиняюсь, нельзя: там ил. Носили с нашей стороны, по ходу, вёдрами.

— Сколько лент?

— К нашим — по четыре. К трофейной — три ихних, других к ней нет. Прохор говорит, к полудню поднесёт к нашим ещё по две.

— Пусть несёт по три к каждой.

Лыков поднёс к нашим по четыре и ничего не сказал.

Германские ленты сложили у правой машины отдельно. Зотов обвязал их куском снятой перевязи, чтобы в дыму не понесли русскую ленту к трофейной машине, а германскую — к нашим.

Раненых мы отправили ночью всех, кто мог идти, и девятерых тяжёлых вынесли по верёвке; убитых своих сложили в конце хода под шинелями, а германских трупов в окопе оставалось много, и с ними надо было что-то делать, потому что днём по ним ходить.

Их сложили в боковой отросток и завалили землёй. Кожин записал, сколько и где, — из тех соображений, что после войны, может статься, кто-нибудь спросит.

Ольшанский пришёл сам, в седьмом часу, посмотреть, как мы стоим.

Он прошёл всю позицию из конца в конец, ничего не сказал, а у забитого хода остановился и потрогал завал носком сапога.

— Тут они и придут.

— Дёгтев говорит то же.

— Дёгтев прав. — Он оглядел завал ещё раз. — Пришлю вам два ящика ручных гранат и людей на ход. Мои докопают к полудню, ежели немец даст.

— Немец не даст.

— Тогда докопают к вечеру.

Он ушёл, а через час прислал не два ящика, а четыре, и с ними — восьмерых своих с носилками, о которых я не просил и которые к вечеру оказались нужнее гранат.

Кожин к тому времени разобрал взятые ночью бумаги начисто.

Он сидел в германском блиндаже и переписывал набело ротную ведомость: против германских фамилий шли отметки — кто в убежище, кто на посту, кто в отпуску.

— Господин капитан, у них рота держит четыреста шагов, как и мы. Только у них на этих шагах втрое больше нашего.

— Это я знаю.

— Я не к тому. Я к тому, что они этого не знают.

В восемь пятнадцать пристрелка кончилась.

Стало тихо, и в этой тишине я услышал, как в германском тылу, за второй линией, работает то, что мы слышали перед рассветом.

— Идут, — сказал Дёгтев из конца хода.

Первая волна пошла в девять.

Пошла не так, как я ждал. Я ждал их низиной, вдоль воды, где укрытие; они пошли по открытому — прямо, широко, тремя цепями с интервалами шагов в сто.

Позже я понял почему.

Низина для них была той же водой, что и для нас. А по открытому их прикрывали свои же машины со второй линии.

Они и прижали. Не всех.

Их пули шли поверху. Мы сидели ниже — в их же окопе, ими же вырытом, только вывернутом на нашу сторону. В этом и была вся шутка: они били по своему брустверу.

Зотов машины не открыл.

Он ждал того, чего ждал я. Покуда первая цепь пройдёт середину поля. Покуда вторая выйдет из-за гребня. Чтобы обе оказались на открытом разом.

Двести шагов.

Люди у машин лежали, не поднимая голов. Ковтун держал ладонь на замке и глядел на меня.

Сто пятьдесят.

Кто-то у левого края начал считать вслух и осёкся.

Сто шагов. Восемьдесят.

Молчанов лежал рядом, вжав трубку в ухо, и повторял в неё ровно, без выражения:

— По первой заявке. По балке. Готовность.

Свиридов ответил через него одним словом: «Даю».

Я поднял руку.

Зотов открыл с правого фланга, Лыков — с левого, и обе машины ударили не в лоб, а вдоль цепей.

Обе очереди шли вдоль цепей, а не поперёк.

Первая цепь легла в четыре очереди.

Не вся. Легли те, кто был на линии огня. Прочие упали сами и поползли, и по ним работать было незачем.

Зотов бил короткими. Три-четыре патрона. Пауза. Снова.

Вторая цепь вышла из-за гребня.

Молчанов сказал в трубку два слова, и свиридовские фугасные пришли прежде, чем вторая цепь дошла до середины поля. Шесть штук по балке — той самой, по которой к немцу выходит резерв.

Разрывы легли кучно. Я видел в бинокль, как чёрное встало столбом. В столбе что-то мелькнуло, и что — не различить.

Третья не пошла вовсе.

Всё это заняло двенадцать минут.

После этого в поле стало тихо, и слышно было, как раненые немцы ползут обратно, и как один из них кричит одно и то же слово, и как ему кто-то отвечает.

— Не бить, — сказал я.

— По ползущим не бьём, — подтвердил Зотов. — Патрон дороже.

Вторая волна пошла в четверть двенадцатого, и вот тут я понял, что имею дело с человеком, который умеет учиться быстрее меня.

Началось с их артиллерии.

Она ударила разом четырьмя батареями и ударила не по позиции, а по трём точкам, которые он записал утром: по левому краю, по брустверу и по горловине. То есть по местам, где мы стоя́ли, — а не по всей полосе, как бьют обычно.

Восемь минут они клали на эти три точки всё, что у них было.

Мы лежали в отростках, вжавшись. Земля шла волной. Сверху сыпало, и от каждого удара в грудь толкало изнутри.

Я считал не разрывы. Я считал промежутки.

Двадцать. Двадцать один.

Кто-то рядом молился вслух, и это было слышно только между разрывами, и оттого казалось, что он молится урывками.

Огонь перенесли дальше.

Тут порвался провод.

Молчанов ткнул трубку телефонисту, сказал два слова и ушёл вдоль линии на четвереньках, и его понесло в дым, и больше я его до конца дела не видел.

Вторая волна шла низиной.

По воде, по бедро, растянувшись — тем самым путём, каким ночью шли мы, и это была вторая вещь, которой он у меня научился за сутки.

Их встретил Ковтун.

Команды он не ждал. У него была задача — правый край, и он её знал.

Из воды в шестидесяти шагах поднялись первые. Он положил на них трофейный пулемёт и держал, покуда не сорвал ленту.