Часы чужой жизни. Страница 6

— При сочетании неблагоприятных факторов, — сказал он.

— Вчера норматив для этого венца составлял двадцать восемь процентов.

— Норматив — ориентир. Живая ткань не обязана следовать таблице.

— Зато таблица, кажется, научилась следовать нужному ответу.

Севен снял очки.

— Мира, вы провели тяжёлую операцию и сами стали донором. Я понимаю ваше состояние. Но сейчас от ваших решений зависит доступ трёх районов к экстренной помощи.

— Поэтому независимая линия работает.

— С потерей тридцати процентов и обязательным названным донором. Вы представляете, сколько родственников откажутся?

— Представляю. Они имеют право отказаться.

— А пациенты имеют право на помощь.

— Не за счёт человека, которому система не сообщает цену.

Директор посмотрел на Рена.

— Астроном Ардо, объясните заведующей разницу между системным резервом и индивидуальным донорством.

— Она её знает, — сказал Рен.

— Тогда объясните мне, почему Башня опечатала исправный узел.

Рен подошёл к столу и положил перед директором металлическую пластину с записью компаратора.

— Потому что поток покинул локальный контур под ложным адресом калибровочного канала. Башня не принимает биологическое время. Следовательно, указанное назначение невозможно.

— Ошибка маркировки.

— Ошибка маркировки не создаёт физическую ветвь.

— Остаточный след мог принадлежать предыдущей передаче.

— Его ритм совпадает с часами заведующей Таль.

В комнате стало тихо. С улицы донёсся первый утренний сигнал Башни — один низкий удар, от которого стекло в окне едва слышно задрожало.

Севен надел очки.

— Вы утверждаете, что клиника присвоила время сотрудника?

— Я утверждаю, что семнадцать дней и девять часов заведующей Таль не дошли до пациента и были отведены в узел, которого нет в утверждённой схеме.

— Куда?

— Для ответа мне нужен полный доступ к архиву фонда.

— Отказано, пока вы не представите основание, выходящее за пределы одной аномальной операции.

Рен вынул второй лист.

— Четыреста двенадцать расхождений за восемнадцать месяцев.

— Все в пределах допуска, — сказал Нер.

— По отдельности.

— Допуск именно так и применяется: к каждому измерению.

— Если в одной кассе четыреста двенадцать раз пропадает по монете, — сказала Мира, — это не четыреста двенадцать допустимых округлений. Это чья-то зарплата.

— Биологическое время — не деньги, — ответил Нер.

— Тогда почему у фонда есть баланс?

Нер закрыл планшет. Директор сцепил руки на столе.

— Потому что город обязан распределять ограниченный ресурс. И именно поэтому отдельный врач не может перекрыть его, руководствуясь личной обидой.

Мира почувствовала, как в груди поднимается знакомая ледяная ясность. Так бывало перед осложнением: всё лишнее исчезало, оставались только опасность и следующий точный шаг.

— Внесите в протокол, — сказала она, — что директор клиники назвал документированную биологическую потерю заведующей личной обидой.

Секретарь у стены замер над клавиатурой.

— Не нужно превращать рабочее обсуждение в спектакль, — сказал Севен.

— Тогда внесите только точную формулировку.

— Внесите, — неожиданно сказал Рен.

Секретарь начал печатать.

Севен медленно повернулся к нему.

— Вы здесь как технический эксперт, а не защитник заведующей.

— Поэтому мне важно, чтобы протокол отличал технический вывод от оценки её мотивов.

Мира не поблагодарила его. Благодарность превратила бы правильное действие в личную услугу. Рен, кажется, это понимал: он смотрел на секретаря, а не на неё.

Главный хронолог снова открыл таблицу.

— Вернёмся к цифрам. Двадцать один день — результат первичной биологической оценки. Она учитывает острый стресс, обезвоживание и временное угнетение восстановительного индекса. Через неделю часть отклонения компенсируется.

— Передача необратима, — сказала Мира.

— Передача — да. Оценка её эквивалента уточняется.

— Белые волосы тоже уточнятся?

— Пигментация не является надёжным маркером возраста.

— А суставная боль? Нарушение ритма? Изменение сосудистой эластичности?

— У вас есть результаты полной оценки?

— Она назначена на полдень.

— Значит, мы обсуждаем предварительные данные.

Он произнёс это почти с облегчением. Нет полной оценки — нет цены. Нет цены — нет пострадавшего. Можно вернуть кнопку автоматического режима и продолжить утро.

Мира открыла папку и достала отчёт Наи.

— Пациент получила тридцать две минуты. Эти данные окончательные?

— Да.

— Мой личный счётчик зафиксировал двадцать один день четыре часа. Эти данные существуют?

— Как предварительные.

— Отвод семнадцати дней девяти часов существует?

Нер взглянул на директора.

— Интерпретация следа оспаривается.

— Назовите вашу интерпретацию.

— Техническая погрешность.

— Погрешность прибора или потеря моего времени?

— Разница измерений.

— У разницы есть источник и назначение. Я источник. Что было назначением?

Нер не ответил.

Севен подвинул к Мире подготовленное распоряжение.

— До окончания служебной проверки вам предписано восстановить автоматические подключения. Нестандартные поля будут удалены как нарушающие целостность медицинской карты. Ваши личные замечания можно приложить отдельной запиской.

— Сколько времени потеряла ночная смена за последний год?

— Это не относится к распоряжению.

— Тогда я его не исполню.

— Вы готовы оставить ребёнка без помощи, если рядом не окажется добровольного донора?

Вопрос был рассчитан точно. Не на врача вообще — на неё, вчера державшую сосуд девятилетней девочки. Перед Мирой на мгновение возник красный шарф на запястье отца Наи и стрелка, лежащая у нуля.

— Нет, — сказала она. — Я готова искать донора, распределять безопасные доли, переводить бригады и требовать от города открыть настоящий резерв. Но я не назову помощью устройство, которое тайно подключает врача.

— Вы не доказали, что подключение тайное.

— Моего имени не было в карте.

— Служебный контур по трудовому договору включает персонал клиники в общий пул реагирования.

Вот оно. Не ошибка, не перегрев венца, не неудачная формулировка. Пул.

Мира наклонилась к столу.

— Какой пункт договора разрешает передачу биологического времени без отдельного согласия?

— Юридический отдел даст толкование.

— Номер пункта.

— Сейчас это не предмет заседания.

— Вы только что сделали его основанием распоряжения.

Севен убрал лист, но поздно: секретарь уже записал его слова. Рен стоял неподвижно. Лишь большой палец его левой руки один раз провёл по краю форменного знака — жест, который Мира помнила по самым трудным слушаниям.

— Мне требуется копия трудового договора заведующей Таль и положения об общем пуле, — сказал он.

— Башня не проверяет кадровые документы клиники, — отрезал Севен.

— Башня проверяет законность источника потока, если он маскируется под калибровочный канал.

— Вы превышаете полномочия.

— Тогда откажите письменно.

На этот раз секретарь не ждал указания. Клавиши застучали сами.

Директор посмотрел на часы. Было шесть сорок семь. Срок, обещанный ночной смене, уже прошёл.

— Объявление сотрудникам до завершения проверки создаст панику, — сказал он. — Все присутствующие сохраняют конфиденциальность. Заведующая Таль передаёт ключ от разъёма главному хронологу и возвращает штатный режим. Астроном Ардо завершает техническое заключение к вечеру.

— Нет, — сказала Мира.

— Это приказ директора.

— Ключ выдан мне для совместного контроля. Передать его можно только с согласия второго держателя.

Все посмотрели на Рена.

Три года назад Мира ненавидела именно такие секунды. Он искал безупречную формулировку, пока живой человек ждал ответа. Сейчас ей хотелось потребовать: скажи сразу. Не прячь решение за процедурой.