Часы чужой жизни. Страница 10

— Такой карты нет в оперативном формате.

— Создайте.

Нер положил ключ на край панели. Механический, с медными зубцами. Рядом Мира положила свой — только на секунду, чтобы комиссия сверила номер, — и сразу убрала обратно.

Когда все вышли, Рен сел на низкую скамью у мойки. Адреналин отпускал его быстро: пальцы начали дрожать.

— Покажи руку, — сказала Мира.

— Поверхностный ожог.

— Мы уже спорили об этом.

— И, насколько помню, спор не помог.

— Тогда ты был моим мужем и мог отказаться от домашнего лечения. Сейчас ты участник производственной аварии в моём отделении.

— Ты отстранена от управления отделением.

— Но не от медицины.

Он протянул руку.

Мира промыла ожог и нанесла прозрачную восстанавливающую плёнку. Прикосновения были точными, короткими. Она не позволяла памяти назвать их нежностью. Рен тоже молчал.

— Больно? — спросила она.

— Да.

Раньше он сказал бы «терпимо», чтобы не добавлять ей заботы. Маленькая честность подействовала сильнее признания.

— Через два часа сменить плёнку.

— Я запомню.

— Запиши.

Он внёс напоминание в хронометр.

У выхода Мира остановилась перед картой потоков, которую комиссия временно вывела на стену. Новый сигнал Нера был отмечен золотой линией. Она начиналась за пределами клиники, проходила через скрытый узел и обрывалась там, где должна была стоять подпись донора.

Однако перед обрывом сохранился фрагмент ритма: короткий, короткий, длинный.

Рен увеличил его.

— Ты узнаёшь? — спросила Мира.

— Это служебная метка ночной смены.

— Нашей?

— Всей клиники.

За ночь работали сто восемьдесят три человека.

Мира вспомнила, как Лада отвела глаза при словах о биологической оценке.

Цена шахтёра была записана в карте. Цена сигнала, который едва его не убил, снова пряталась среди сотрудников.

— Найди имена подключённых, — сказала она.

— Без архива фонда это займёт время.

— Тогда начни с тех, кто боится обследования.

Рен посмотрел на неё.

— Ты думаешь о Ладе.

— Я думаю обо всех. Но начну с неё.

Глава 5. Лада считает седые волосы

Ладу нашли не в комнате отдыха и не в лаборатории оценки возраста. Она сидела на полу в бельевой, между тележками с чистыми простынями, и считала волосы.

На коленях лежало круглое зеркальце из аварийного набора. Лада отделяла тонкие пряди у виска, рассматривала корни под светом служебной лампы и ставила карандашные чёрточки на обёртке от стерильных перчаток.

Мира остановилась в дверях.

— Сколько?

Лада вздрогнула, но зеркальце не спрятала.

— Седых? Двадцать семь слева. Справа сбилась на девятнадцати.

— Я спрашиваю о времени.

— А я отвечаю на вопрос, на который пока могу ответить точно.

За стеной катили каталку. Колёса один раз ударились о стык плит, кто-то негромко выругался, затем коридор снова наполнился обычным больничным гулом. После операции шахтёра прошло меньше часа. Мира ещё чувствовала в пальцах сопротивление сосудистой нити.

Она закрыла дверь, но осталась стоять.

— Полная оценка займёт двенадцать минут.

— Семнадцать, если прибор старый.

— Я возьму новый.

— И что потом?

Лада подняла лицо. Ей было двадцать семь, однако под глазами залегли две сухие тени, которых Мира прежде не замечала или не позволяла себе заметить. Несколько седых волос ничего не доказывали. Люди седели и в двадцать, и в сорок. Дрожь пальцев могла быть следствием бессонной ночи. Но Лада считала не волосы. Она считала доказательства, которые можно было не заносить в карту.

— Потом узнаем ущерб, — сказала Мира.

— Нет. Потом вы отстраните меня от операций.

— Если твой запас восстановления опасно снижен, ты не должна работать у активного контура.

— Вот. Вы уже решили.

— Я ещё ничего не решила.

— Вы сказали «не должна».

Лада сложила обёртку пополам, спрятав чёрточки. Движение получилось слишком спокойным.

— Когда Ная поступила, — продолжила она, — вы подключили себя, хотя не знали собственной цены. Когда началась операция шахтёра, вы остались за столом после ночной смены. А мне предлагаете безопасность сразу, как только цена может оказаться моей.

Мира хотела возразить, что заведующая отвечает за отделение, что её навыки нельзя заменить посреди вмешательства, что Лада ещё ординаторка. Каждая фраза была правдой. Вместе они складывались в удобную ложь: будто должность давала Мире больше права рисковать собой и меньше обязанности замечать риск других.

— Когда это началось? — спросила она.

— Волосы?

— Потери.

Лада посмотрела на закрытую дверь.

— После зимней аварии на мосту. В ту ночь привезли двадцать шесть человек. Резерв всё время показывал зелёный предел. Наутро у меня болели суставы, хотя я только держала венец и меняла кассеты. Я решила, что замёрзла в приёмном шлюзе.

— Это было восемь месяцев назад.

— Двести сорок три дня.

Значит, Лада считала давно.

— Что ещё?

— После каждой тяжёлой смены я записывала температуру, пульс и длину цикла сна. Потом добавила скорость заживления порезов. В марте перестала различать мелкий шрифт после полуночи. В мае впервые нашла седой волос. Сегодня их не двадцать семь. Я просто каждый раз выбираю участок, на котором число не пугает.

— Почему ты не пришла ко мне?

Лада усмехнулась без радости.

— Пришла. Двадцать второго марта. Вы спали сидя у третьего поста. Я сказала, что после дежурств у меня не проходит слабость. Вы спросили, теряю ли я сознание. Я сказала, что нет. Вы велели сдать обычную кровь и взяли следующую карту.

Мира помнила тот март только как череду переполненных палат. Не помнила разговора. Это было хуже, чем если бы она сознательно отказала.

— Анализ был нормальным, — сказала Лада. — Я решила, что вы правы и я просто не выдерживаю темп.

— Я не была права.

— Вы не проверили.

— Да.

Признание не исправило восемь месяцев. Но Лада перестала складывать обёртку и посмотрела прямо на неё.

— Сколько ты насчитала сама? — спросила Мира.

— По косвенным признакам — от девяти месяцев до года и двух.

— Такой разброс бесполезен.

— Поэтому я и не написала его в карте.

— Зато носила одна.

— Не одна. Вместе со всеми, кого вы называете командой, когда нужна лишняя смена, и пациентами, когда нужно объяснить, зачем лишняя смена была нужна.

Мира села напротив, на перевёрнутый контейнер для белья. Он был слишком низким, колени оказались выше бёдер. В этой нелепой позе труднее было изображать заведующую.

— Я не поведу тебя на оценку силой.

— У вас и нет такого права.

— Ещё вчера я думала, что есть.

— А сегодня?

— Сегодня выяснилось, что клиника семь лет считала наши тела частью оборудования. Я не стану прекращать это тем же способом.

Лада провела большим пальцем по краю зеркальца.

— Но у стола вы меня не оставите.

— Пока не узнаю, безопасно ли это для тебя и пациента, не оставлю у активной передачи. Можешь работать на диагностике, в обычной хирургии, вести карты, участвовать в решениях. И можешь оспорить моё ограничение перед комиссией.

— Очень щедро.

— Не щедро. Проверяемо. Я дам основание письменно, срок до конца оценки и способ обжалования. То же должно действовать для меня.

Лада нахмурилась.

— Вас кто отстранит?

— Ты, если показатели выйдут за предел.

— Вы не послушаетесь.

— Тогда позовёшь комиссию.

— И больше никогда не попаду в вашу операционную.

Мира почувствовала, как внутри поднимается привычное раздражение: она не мстила ученикам, не наказывала за возражения, не требовала благодарности. Но Лада говорила не о том, какой Мира считала себя. Она говорила о власти, которой та располагала.

— Поэтому решение не должно зависеть от моей доброй воли, — сказала Мира. — Запишем правило сейчас.