Нулевое эхо. Страница 5

Я надела перчатку.

Пошла к выходу.

Глава 2. Отчёт без объяснений

Резервуар показывал семнадцать.

Я смотрела на цифру дольше, чем нужно. Не потому что сомневалась — показания были чистые, давление в пределах нормы, индикатор горел ровным зелёным, никакой мигающей тревоги по краям дисплея. Просто стояла и смотрела, пока пальцы делали то, что умели: проверить уплотнение крышки, проверить крепление ручки, проверить, что трубка намотана без перегибов. Руки давно работали без участия головы, наизусть, как чужие. Голова занималась чем-то другим.

Семнадцать единиц. Объект принят.

Я сняла резервуар со стойки, перенесла в транспортный контейнер, защёлкнула замок. Щелчок получился хороший — плотный, уверенный, из тех, что отзываются в запястье. Система блокировки подтвердила закрытие. Всё как положено.

Всё как положено.

Я взяла фонарик и прошла по коридору назад — туда, где полчаса назад стояла девочка.

Не нужно было этого делать. В протоколе нет пункта «проверить место, где показалось». Финальный обход делается по периметру — стандартный маршрут, четыре точки, аппарат фиксирует чисто, ты уходишь. Я знала маршрут наизусть, как расположение мебели в собственной прихожей. Ноги всё равно повернули не туда.

Коридор был пустым.

Конечно, пустым. Луч фонарика прошёлся по стенам, по полу, по тому месту у стыка труб, где я видела её — видела что-то — и там не было ничего, кроме пыли и облупившейся краски. Пыль лежала ровно. Не потревоженная, не смятая, без следов. Только моя собственная дорожка оставалась на полу — след подошвы туда и обратно, две параллельные строчки в серой взвеси, и больше ничего.

Хорошо, сказала я себе. Значит, всё в порядке.

Я посветила ещё раз — вдоль плинтуса, вверх по стене. Там, где труба уходила в потолок, была трещина. Старая, затянутая грязью, похожая на застывшую молнию. Никакого движения. Никакого отблеска.

Я развернулась и пошла обратно к контейнеру.

По дороге мозг начал работу, которую я не заказывала, — методично, как аппарат на плановом осмотре. Перебирал возможные объяснения, выстраивал их в ряд, проверял на прочность. Первым шёл костюм: визор иногда давал наложения при высокой концентрации сигналов, я читала о таком в технических бюллетенях — несколько фантомов в одной точке пространства, аппарат считывает разом, картинка двоится. Но семнадцать были упакованы один за другим, аккуратно, без давки, и сигнал на последних шёл чистый, ровной зелёной ниткой. Не тот случай.

Второй вариант — усталость. Тоже разумно. У меня за плечами было три задания за десять дней, последнее из них затянулось, и если смотреть на одно место под нужным углом достаточно долго, голова начинает дорисовывать недостающее. Это физиология, не мистика. Я знала про это.

Третий — наложение от предыдущего объекта. Бывает редко, но бывает: если фантом был нестандартным, часть сигнала может остаться на визоре как артефакт, как отпечаток пальца на стекле. Проверяется при сдаче костюма. Я сдам, проверят.

Вот три варианта. Три разумных, технических, занесённых в инструкции варианта. Я выбрала их все сразу — пусть лежат рядом, не исключая друг друга, — и перестала думать дальше.

Начала думать про отчёт.

Отчёт складывался хорошо. Слова приходили сами: «зачистка завершена в штатном режиме», «семнадцать единиц упаковано», «оборудование без отклонений», «объект может быть закрыт». Я прокручивала их, пока несла контейнер к выходу, и они стояли на своих местах плотно и правильно, как замки на крышке резервуара. Ни одного зазора, ни одного места, куда могло бы просочиться лишнее.

«Аномалий не зафиксировано» — это была последняя фраза. Самая важная. Она тоже вставала без усилий, легко, как будто давно ждала своей очереди у порога.

Слишком легко — успела подумать я. Но это была мысль без хвоста, она появилась и ушла, скользнула мимо, и я её не поймала.

Технический тамбур перед выходом пах краской и сыростью — той особой подземной сыростью, что оседает на нёбе. Я поставила контейнер на опорную площадку, нашла щиток, подала сигнал. Система думала четыре секунды — я считала — потом экран мигнул зелёным. Принято. Принято.

Сняла шлем.

Первые несколько секунд без визора всегда немного странные: мир становится чуть более плоским, чуть менее насыщенным. Никаких меток на стенах, никаких индикаторов по периметру зрения, никаких данных об уровне сигнала. Просто серый тамбур и флуоресцентная лампа под потолком, гудящая едва слышно. Просто я.

Тихо.

Я подождала — зачем, не знаю — и потом нажала на дверь.

Снаружи был апрель.

Я не сразу это осознала. Сначала просто — свет. После нескольких часов в подземном объекте он бил некстати, резал глаза, и я остановилась на пороге, щурясь, пока зрачки перестраивались. Потом почувствовала ветер — холодный, но уже без зимней злобы, с каким-то дальним, талым запахом земли. Потом услышала город.

Он был громкий.

Я иногда забывала, насколько он громкий. Машины на проспекте, чьи-то голоса с той стороны забора, откуда-то сзади — собака лает в несколько голосов, перебивая сама себя. Голубь с металлическим перещёлком когтей прошёлся по бордюру в метре от меня и не испугался, покосился круглым глазом и отвернулся. Обычный город. Никакого фильтра, никакого визора, никаких меток.

Просто мир, в котором живут люди.

Я поставила шлем под мышку, взяла контейнер в другую руку, сделала несколько шагов от двери и встала на секунду просто так — на солнце, которое было не тёплым ещё, но светлым, и смотрела, как по проспекту едут машины. Там, за ограждением, кто-то поравнялся с остановкой, поднял руку, пропустил автобус. Женщина с коляской остановилась поправить чехол, наклонилась, что-то тихо сказала внутрь. Двое подростков стояли у ларька с телефонами — не смотрели друг на друга, каждый в свой экран, но стояли рядом, плечом к плечу.

Живые. Все они были живыми.

Это была глупая мысль, и я её знала. Но она всё равно случалась каждый раз — этот короткий момент на выходе с объекта, когда смотришь на людей и думаешь именно это. Вот они. Просто ходят, просто едут, просто стоят рядом. Не знают ничего. Это хорошо.

Это правильно.

Я убрала шлем в сумку, перехватила контейнер поудобнее и пошла к машине.

Отчёт был готов. Семнадцать единиц. Штатный режим. Никаких аномалий.

Девочки с красной лентой в нём не было.

Кабинет Николая Сергеевича всегда выглядел так, будто его готовили к инвентаризации, которая вот-вот начнётся: стопки папок по углам стола — ровные, как кирпичная кладка, экран монитора развёрнут к окну, чтобы не бликовал, и всегда одна и та же кружка с тёмным пятном на дне, которую никто никогда не мыл. Я закрыла за собой дверь и привычно не стала искать стул — разговоры с куратором лучше шли стоя, быстрее заканчивались.

Он листал что-то в экране, отражение бежало по стёклам очков. Не поднял голову.

— Докладывай.

Я открыла блокнот — бумажный, по старой привычке — и начала с первого номера.

— Единица, единица-бис, двойка, тройка. — Голос был ровным. Я отработала этот тон ещё на первом году: никаких интонационных горок, никаких пауз, которые могут что-то значить. Просто перечисление. — Четыре, пять, шесть. Восьмой объект, южный сектор — там было два нестандартно сближенных. Взяла их последовательно. Шестнадцать и семнадцатый замыкают.

Цифра «семнадцать» вышла ровно. Именно ровно — не тише, не твёрже. Пауза перед ней была секунды на полторы длиннее обычного, и я это знала, и ничего не могла с этим сделать. Просто переждала, пока горло решит, что готово.

Николай Сергеевич перелистнул страницу в экране. Не посмотрел.

— Контейнер сдала на тамбурной площадке?

— Да. Сигнал принят в семнадцать сорок восемь.

— Хорошо.

Он сделал пометку — я слышала, как пальцы прошлись по клавиатуре. Короткий щелчок.