Гематофаги: Кровавое месиво (ЛП). Страница 11
Для моих целей использование этого стиля достигает двух вещей. Во-первых, это делает ужас немедленным и висцеральным, потому что он происходит (теоретически) в реальном времени. Отсутствует даже минимальная временная или эмоциональная дистанция, чтобы переварить то, что произошло. Это разница между "Оно откусило кусок от меня" и "Оно откусывает кусок от меня". Это жизнь в животном настоящем, без возможности переработать травму, потому что она никогда не остается в прошлом.
Во-вторых, настоящее время от первого лица исключает любую возможность обрамляющей истории. "Конечно, как вы знаете, все в итоге закончилось хорошо, потому что я здесь и рассказываю вам об этом". Это подразумевается почти в любом повествовании, и в некоторых случаях обрамляющие истории очень важны для контраста между тем, что произошло в прошлом, и тем, чем это стало. Рядовой Райан пережил войну и завел целую семью, в резком контрасте со всеми парнями, у которых не было такого шанса. Никто в Гематовселенной не получает гарантированного счастливого конца, потому что никто не "выжил, чтобы рассказать историю".
Это сбивающий с толку стиль, потому что мозг подсознательно все время задается вопросом: Как вообще рассказывается эта история? Нет дневника, нет рассказчика, каким-то магическим образом вы просто смотрите глазами повествователя. И без этого история вроде как теряет смысл. Но меня это устраивает. Для хоррор-произведения я не против, если читатель чувствует дискомфорт или тревогу. Более того, я этого добиваюсь.
Видеоигры в определенном смысле используют повествование от первого лица в настоящем времени. В большинстве случаев вы "являетесь" тем персонажем, за которого играете. Так что когда Арик Сандквист объявил открытый сборник историй о хорроре на выживание в стиле видеоигр вроде "Dead Space" или "Resident Evil", отправка "Дериликтуса" была делом техники, и к моей огромной радости, он был принят в "Negative Space 2: A Return to Survival Horror".
И наконец, давайте поговорим о происхождении "Дериликтуса". Идея пришла от одного из моих любимых писательских упражнений в хорроре: какая самая страшная судьба может с вами случиться? Одна из прекрасных и, как правило, неисследованных вещей в научной фантастике, на мой взгляд, заключается в том, что на этот вопрос есть множество ужасающих ответов. С путешествиями во времени, искажением пространства, контролем над разумом и тому подобными напастями для самых разных персонажей могут разыгрываться всевозможные персональные преисподние.
Моя самая первая в жизни опубликованная работа - драббл под названием "Механические потроха", вошедший в "Да, я вампир"- была попыткой ответить на вопрос о самой страшной судьбе, когда я написал его в 2013 году. "Дериликтус" - это еще одна попытка порассуждать на ту же тему, сделанный более зрелым писателем, как, в определенном смысле, и следующая история в этой книге - "Черная рыба".
"Черная рыба"
Один месяц.
Я вырезаю на переборке шестую диагональную зарубку в счет моего пребывания здесь, в карантине. Тяжело соскабливать пластисталь заточенной ложкой, но мне сегодня больше нечем заняться.
Кроме моего выходного интервью, пожалуй.
Если векторы космической судьбы будут благосклонны, я выйду отсюда до конца дня и наконец-то смогу встретить своих малышек. Я прекращаю работу над последней зарубкой, чтобы достать планшет и открыть фотографию, которую прислала Саманта. За все тридцать дней изоляции ИТ-отдел позволил мне получить лишь одно внешнее сообщение - фотографию. Самой мне передавать ничего не разрешали, да и это изображение, по всей видимости, пропустили, скрепя сердце.
Я понимаю озабоченность отдела Информационных Технологий. Фереен были легендарны своими знаниями как в генетике, так и в компьютерах. Если бы кто-то и мог создать биологическую болезнь, передающуюся через сигнал связи, то это были бы они. Поэтому меня должны были полностью изолировать - и физически, и технологически, пока лазарет и ИТ не решат, что я оправилась от того, что подхватила на той луне. Или же они могут решить просто вышвырнуть меня в космос через ближайший шлюз, как раз тот, на котором я сейчас так старательно выцарапываю дни.
В любом случае, фотографию моей жены пропустили, возможно, чтобы я не перерезала себе лучевую артерию. Я уже перечитала все романы, брошюры и инструкции, сохраненные в планшете до карантина, раз по пять. Я бы убила за что-то новое, но большую часть дней я просто смотрю на девочек.
Я даже не знаю, как их зовут. Я запомнила каждую линию на их лицах, но понятия не имею, как называть каждую из них. Мы с Самантой обсуждали несколько вариантов во время беременности. Она любила шутить на эту тему. Котлета и Пюрета – чтобы вместе получалось Котлеточка с Пюрешечкой. Фрэнсис и Эрнестина, чтобы называть их Фрэнк и Эрнест.
Честно говоря, мне все равно, как их назовут, главное, чтобы обе были здоровы. Если Саманта действительно вписала в свидетельства о рождении какую-нибудь ерунду, я никогда не буду возражать. Но традиция в моей семье, уходящая корнями в старые времена, до того как мы перешли в "ЭйджинКорп" из "Карти", - называть детей в честь матерей. Ни в одном поколении моей семьи не было оригинального имени, пока не появлялась третья сестра. Так что, если бы я могла выбирать, этих прекрасных малышек звали бы Сэм и Энни.
Я вздыхаю, долго и бессильно. Сэм и Энни. Сэм - та, что слева. Моя тезка - справа. Так я их называю для себя. Маленькие здоровые девочки с десятью пальцами на руках и ногах. Я считала пальцы на левой руке "Сэм" сотню раз. Это единственная конечность, видимая на снимке. Так что у нее их как минимум пять.
Я снова принимаюсь за свое - скребу шлюзовую переборку, пытаясь сделать новую зарубку глубиной около двух сантиметров, как и остальные двадцать девять, которые я уже вырезала. Тяжелее всего было в первые десять дней, когда мои симптомы были самыми сильными. Мне казалось, что костяшки пальцев пытаются вылезти из рук, и я едва могла что-либо держать. Челюсти будто выворачивались, пытаясь вырваться из черепа. Это был настоящий кошмар. Но со временем боль - как и все остальные симптомы - утихла.
Цоканье языка возвещает о чьем-то присутствии.
- Я бы очень попросила вас этого не делать.
Я чуть не подпрыгиваю на койке. Заточка с грохотом падает на пол.
Мисс Диллинджер, начальник отдела документации, стоит в тамбуре перед моей изоляционной камерой. Эта стена из прозрачной пластистали, так что, на первый взгляд, если не считать налета пыли и случайных царапин, она могла бы стоять в одной комнате со мной. Аналогично, система интеркома настолько незаметна и идеально откалибрована, что, если бы я не знала, могла бы подумать, что просто болтаю с коллегой, и забыть, что заперта в герметичной, звуконепроницаемой темнице.
- Мисс Диллинджер, - шепчу я.
Суровая женщина. Все в ее облике сурово - от стрижки до брючного костюма, ни то ни другое не в моде на "Черной рыбе". Я едва знаю ее, видела только мельком в коридорах. Мы даже имена друг друга и то не знаем.
- Аннека, - отвечает она отрывисто, опровергая мою последнюю мысль, но будь я проклята, если вообще помню ее имя. - Я вижу, вы уже некоторое время царапаете стену. Это действительно небезопасно.
- Наверное, - говорю я, указывая на шлюз, - но все до меня тоже так делали.
Скоро - ну, не очень скоро, может, через год или около того - вся стена будет покрыта зарубками. Тогда какой-нибудь бедной сварщице придется прийти и все выровнять, чтобы процесс можно было начать заново. Мисс Диллинджер, по сути, не ошибается - постепенное ослабление переборки никогда не было хорошей идеей. Но это не то, чем я хочу заниматься во время моего первого общения с человеком за месяц.