Этот клинок наш (ЛП). Страница 8

Она уставилась на мечтательное выражение его лица. На человеке, который большую часть времени выглядел воплощением Гнева, это производило сокрушительный эффект. И, чёрт возьми, его мантия сползала с левого плеча.

— Ну… — она прочистила горло, когда мантия сползла ещё ниже, обнажая мускулистую дельтовидную мышцу, — возможно, было бы не так уж плохо, если бы ты был там.

— Столица начнёт болтать, если я не появлюсь, — согласился он, подаваясь вперёд.

— И ты будешь просто сидеть там.

— Отличная идея. — Он приподнял её подбородок, и в этих чёрных глазах блеснул голодный огонёк. — А теперь, Петитор Сарай, уже полдень. Что скажешь насчёт того, чтобы уединиться?

Всё ещё смутно ошеломлённая, она позволила ему увлечь себя в объятия.

В настоящем Сарай подавила улыбку, осознав, что её провели.

Блазиус, казалось, тоже что-то подавлял, хотя, вероятно, это было что-то менее лестное.

— Пусть наши мольбы принесут плоды в Светлых Царствах, — закончил он молитву сквозь сжатые зубы.

— Как пожелают Эльсар, — прошептала Сарай вместе с толпой, когда все усаживались на свои места.

И вот она осталась одна, лицом к лицу с двадцатью жрецами и четырьмя Инквизиторами, жаждущими её выпотрошить. Она спрятала дрожащие пальцы за спину.

Веренция сложила руки домиком.

— Петитор Сарай из Арсамеи, почему вы согласились на это Слушание?

Чтобы снова предложить прозрачность людям, которые предпочитают теории заговора.

— Чтобы сказать правду.

Кивок, который один из клириков на ступенях адресовал Веренции, подсказал ей, что Кадра был прав. Они привели с собой бывшего Петитора. Её грудь сжалась от этого оскорбления. Зоста, руна «Допроса», светилась на армилле жреца — гравированном браслете, позволявшем магам быстро получать доступ к силе, не чертя руны кровью.

— Разумеется, вы понимаете, что Инквизиционное Слушание — это чрезвычайная мера, — Веренция постучала по подлокотникам кресла Кассанданы, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. — К ней прибегают лишь тогда, когда истина по теологическому вопросу настолько оспаривается, что мы, изучившие и знающие Эльсар лучше всех, должны внести ясность. Мы были призваны сделать это по поводу дня, который теперь называют «Великим Расплетением», случившимся здесь восемь месяцев назад. Вы согласны?

Не теряй самообладания.

— Я согласна, что мы здесь, чтобы обсудить Расплетение. Однако если события того дня оспариваются, то лишь теми, кто их не видел. Истина была очевидна всем, кто там находился.

— Истину нельзя определять только лишь на основе опыта тех, кто её пережил.

Ну и бред. Гнев сорвал предохранители с её языка.

— Иначе нельзя, иначе она превращается в домыслы и слухи.

Кое-кто в толпе свистнул. Её глаза сузились, заметив гримасу, исказившую лицо Блазиуса. Лёгкая мишень.

— Я понимаю, почему жители Эдессы требовали этого Слушания. Ваша воинственность перед лицом обвинений поражает.

Воинственность. Ожесточенность. Арсамея бросала ей эти слова в лицо восемнадцать лет.

— Эти обвинения проверяемо ложны, Инквизитор.

Это вызвало какофонию протестов со стороны сторонников Аэлиуса. Жрецы ухмылялись, глядя на этот фурор, в то время как остальная часть аудитории замерла в ожидании, разрываясь между верой в её слова и соблазном найти козла отпущения для своих бед. И именно последнее причиняло самую сильную боль.

Как же мало изменилось после всего, что она сделала? Она не ждала фанфар, но смела надеяться на мир. Вместо этого она ежедневно пила горькую чашу, предназначенную женщинам в политике, вынужденная каждый день изображать безмятежность, пока страна пыталась распять её. Если бы Харион убил Аэлиуса, подвергся бы он такому же пристальному досмотру?

Веренция развела руками с притворной жалостью.

— К сожалению, народ не согласен.

Сарай заставила себя замедлить пульс, стучащий в ушах.

— Несогласие с истиной не меняет её. Бывший Главный Тетрарх Аэлиус был крайне жестоким, религиозным лицемером и массовым убийцей. — Она сделала паузу, позволив его поклонникам вопить от возмущения. — Но я узнала, что он был весьма щедр со своими неправедно нажитыми богатствами. Он выделял большую часть собранных со всей страны налогов на нужды своего Квартала. Похоже, его люди видят в возвращении к равенству некий позор. — Ярость отточила её голос до остроты ножа. — Я читала все петиции, направленные против меня. Тысячи людей настаивали на том, что я присваивала средства, предназначенные для Квартала Аэлиуса. К несчастью, именно их Квартал присваивал средства, предназначенные для всей нации.

Эта несправедливость наконец подняла на ноги молчаливое большинство зрителей. Она знала, что если обернётся, то увидит улыбку на губах Кадры: она сумела настроить аудиторию друг против друга.

— Тишина! — рявкнула Веренция, стиснув зубы, когда толпа проигнорировала её. — Я сказала…

— Во имя Мудрости, — прервал её голос Инквизитора в вуали. Сарай пыталась вспомнить его имя. Силвус, новичок в Ордене. — Как же легко заставить вас всех грызться.

Аудитория замерла на полуслове, так же как и она сама. Серые глаза Силвуса окинули её — без похоти, но куда более тревожно оттого, как много, казалось, они видят. Она выдержала его взгляд, не давая друг другу никаких поблажек. Его щеки приподнялись, скрытые вуалью, что могло означать ухмылку.

— Петиторы Веритас, — прошептал он. — Искатели Истины. Название вашей профессии с годами сократилось, но мы с вами не так уж различаемся. Мы даём тринадцати землям ясность. Вы осматриваете деревья. Я вижу лес.

Она напряглась, поняв смысл его слов. Орден имел отделения по всему миру. Глаза и уши, которые снабжали Инквизиторов информацией и заставляли людей смотреть в небо, созерцая славную загробную жизнь вместо социальных проблем. Тем временем Тетрархия получала ограниченные новости из-за стен Эдессы и целиком полагалась на Преторов и Трибунов, которые присылали им жалобы своих регионов.

Силвус беззаботно подпёр подбородок рукой и улыбнулся.

— Правительства — это не те институты, которые внушают много преданности.

Нет, преданность внушают философии. Как Орден.

— Вы хвастаетесь, Инквизитор?

Его брови поползли вверх.

— Я лишь хотел заметить, что вы и ваш любовник узаконили использование политического насилия. Опасный прецедент. Теперь его могут использовать против вас.

Воздух с шипением вырвался из её лёгких в горьком выдохе, превращаясь в пар на холодном воздухе. Любовник. Это определение не стоило бы мужчине репутации, но свист и улюлюканье, которыми встретили слова Силвуса, были доказательством того, что её репутация пострадала. Он за считанные секунды разрушил то осторожное доверие, которое она пыталась выстроить с аудиторией.

— Эльсарианский Орден демонизирует насилие, хотя зачастую это единственный способ для угнетённых народов сбросить иго, — отрезала она. — Вы бы предпочли, чтобы мы оставили «скуту» Аэлиуса, и она сожгла бы Эдессу дотла?

— Если ваше правление требует насилия для своего утверждения, легитимно ли оно?

— Я убила Аэлиуса не для того, чтобы навязать чьё-то правление, а чтобы свершилось правосудие. — Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, хотя проклятия зрителей становились всё громче. — Возможно, Орден тратит слишком много времени на созерцание лесов, чтобы увидеть это, но иногда единственный путь к справедливости — кровь. Потому что закон, в значительной степени сформированный религиозными догматами о морали, подвёл людей.

Это вызвало в толпе хор задумчивого гула, но серый взгляд Силвуса загорелся смехом.

— В таком случае надеюсь, вы никогда не подведёте народ. Было бы жаль видеть, как вы напоретесь на свой собственный клинок.

Тревога кольнула её в затылок.

— Я…

— Мы услышали достаточно ваших обоснований, — Веренция подняла руку. — Расскажите о событиях того дня.

Её губы приоткрылись, чтобы повторить ту же последовательность фактов, которую она месяцами излагала перед любопытными толпами и дипломатами в попытке быть прозрачной. Это ничего не изменило. Усталость, которую она сдерживала всё это время под лавиной работы после Расплетения, захлестнула её. Эльсарианский Орден был стаей стервятников, ждавших её падения.