Пламенев. Книга X (СИ). Страница 9

Здесь на меня будет смотреть этот Седьмой Круг, и не он один. А главное, где-то здесь, в этом самом городе, сидел имперский наместник, Маг Эфирной Сферы. Тот, кому подчинены Орлы Сияния, тот, чье внимание к одному человеку, как говорил Селезнев, никогда не кончалось ничем хорошим.

Один раз пройти мимо такого внимания можно. Но жить под ним годами, изо дня в день держа Кольцо ровным под взглядами тех, кто способен заглянуть глубже Первого Круга, означало рано или поздно дрогнуть. Маскировка не выдерживает вечного осмотра.

Достаточно одного раза, одной секунды, как тогда, на экзамене с Наташей, когда я вложил все в последний рывок и она дрогнула на мгновение. Селезнев это увидел.

И были товарищи. Те шестеро, что остались сейчас в тренировочном зале и ждали меня молча. Их я бросать не хотел, и это была не последняя строка в столбце. Далеко не последняя.

Все это я сложил за те несколько мгновений, что он стоял и смотрел на меня, ожидая ответа. И ничего из этого, ни единого слова про Практику, про наместника, про лишние глаза, я не собирался говорить вслух, сказав другое.

— Это большая честь, — сказал я, и это было правдой. — И большое предложение. Слишком большое, чтобы ответить на него сейчас, между двумя боями. Вы позволите мне подумать?

Он смотрел на меня еще мгновение, потом уголок его рта дрогнул не то усмешкой, не то одобрением.

— Позволю. Я бы и насторожился, ответь вы сразу. Кто хватает не глядя, тот и роняет не глядя. — Он вернулся к своей плите. — Думайте хоть до конца турнира. Спешить мне некуда, и назад я свое предложение не возьму. А не надумаете сейчас, — ректор чуть пожал плечами, — на самом деле не так критично. Система академий в Империи одна, Червин, и люди в ней одни, так что рано или поздно мы с вами все равно пересечемся. Лучше бы пораньше, конечно, ради вашего же скорейшего роста, но, опять же, на том уровне, где вы окажетесь уже через пять-десять лет, место и окружение перестанет играть большую роль.

— Благодарю, — сказал я и поклонился ровно настолько, насколько следовало, не ниже.

— Идите, готовьтесь к финалу, — сказал он, уже отвернувшись. — Завтра вам выходить против Михаила. Жаль будет, если выложитесь не до конца: я хочу посмотреть, на что вы способны по-настоящему.

Дверь затворилась за мной мягко, без звука, стоило выйти, и в коридоре я выдохнул, только тогда заметив, что все это время дышал чуть короче, чем привык.

Назад к залу я шел медленнее, чем оттуда, потому что нес обратно то, чего не было по дороге туда, и не знал еще, как это положить перед ребятами.

Они все были там же, где я их оставил, и, когда вошел, тренировка сама собой остановилась. Они не спрашивали, а просто смотрели, и я понял, что провели они весь этот час в том же натянутом молчании, гадая, что ректору от меня понадобилось.

— Ну, — не выдержал Артем, — чего хотел? Снять с турнира решили, что ли, чтоб Михаилу дорогу не загораживал?

— Перевод предложил, — сказал я. — Сюда, в столичную Академию. Со следующего года.

Тишина после этих слов была короткой и густой.

— И все? — Артем недоверчиво хмыкнул. — Вот так пришел к нему, и он тебе раз — третий курс столичной академии? Да сюда родовых-то с боем берут.

— Все. — Я пожал плечами. — Сказал, сила во мне не по Кругу, и что в Вязьме такая сила пропадет зря. А тут залы, наставники, библиотеки. Сказал, и семью перевезут, и денег дадут, и жилье. Все, как полагается, когда хотят заполучить.

Катя смотрела широко раскрытыми глазами, и я видел, как в них борется радость за меня с чем-то еще, тревожным, чего она сама стеснялась.

— Сашка, да это же… — Она запнулась, после чего все-таки решила не показывать искренних мыслей. — Это же невероятная возможность! Столица! Здесь все по-другому.

— Поздравляю, — сказал Ян негромко, и в его спокойном лице ничего не дрогнуло. — Ты правда заслужил.

— Заслужил, — эхом отозвался Виктор от стены и больше ничего не прибавил, как всегда.

И только Артем стоял, скрестив руки, и на лице у него было написано то, чего никто, кроме меня, ставшего свидетелем его пьяной исповеди, может, и не заметил бы. Та коротенькая, против воли проступившая тень, какая бывает, когда хвалят не тебя, а того, кто рядом. И ты вроде рад за него, а все же где-то под ребрами скребет.

Я не держал на него за это зла. Это было по-человечески, и он сам злился на себя за это сильнее, чем я мог бы на него злиться.

— Везет же некоторым, — буркнул он, и в этом «везет» было больше, чем зависть, но меньше, чем обида, обычное живое.

— Я еще не согласился, — сказал им.

Они посмотрели на меня иначе.

— Не согласился? — переспросила Катя.

— Нет. Сказал, подумаю. — Я подошел и сел на скамью рядом с ней, поставив локти на колени. — Может, и откажусь, если честно.

— Откажешься? — Яков нахмурился. — От столицы? Саш, ты в своем уме? Это же…

— Это столица, я знаю. — Я качнул головой. — Но без вас. И бросать вас я не хочу. Думаете, мне охота начинать все заново, в чужом городе, среди чужих, без единого знакомого лица? — Я обвел взглядом всех по очереди. — И потом, не так уж велика разница. Учение в Империи одно, что в столице, что в Вязьме, Дух один. Где ни учись, а Круги одинаковые, и Стены одинаковые, и служба одна. Разница есть, не спорю, но не такая, чтоб ради нее своих за полпланеты бросать.

Я говорил это, и часть сказанного была правдой, а часть была тем, что говорилось вслух вместо того, чего сказать не мог. Про наместника и лишние глаза, про то, что в столице мне дышать будет нечем, молчал.

И они не знали, отчего я на самом деле тяну с ответом, думая, что тяну из-за них. Пусть думают. Тем более тут я не обманывал даже наполовину.

И увидел, как у них отлегло. Не разом, не у всех одинаково, но отлегло. Катя выдохнула и наконец отняла руку ото рта. Яков хмыкнул и тяжело, по-своему хлопнул меня по плечу. Даже Ян чуть наклонил голову, и в этом наклоне я прочел облегчение.

— Ну и дурак был бы, если б согласился, — заключил Артем, к которому вернулся обычный его задор. — Кто бы мне тогда мозги вправлял?

— Тебе, чтобы мозги вправлять, никакого столичного обучения не хватит, — отозвался Яков, и Катя тихо, с облегчением засмеялась.

Натянутая струна, что висела в зале, на мгновение ослабла.

Они разошлись по залу, возвращаясь к тренировке, и тишина в зале снова стала прежней, без той натянутости. Я посидел еще немного на скамье, глядя, как они расходятся, и встал, чтобы идти за топором.

И тут заметил, что Наташа не ушла со всеми. Она ждала, пока остальные отойдут подальше, и, когда они отошли, подошла, села рядом и произнесла негромко, одними губами почти, чтобы не слышал никто.

— Саша.

Я повернулся к ней вполоборота. Она молчала какое-то время, глядя перед собой на зал и ребят, и я не торопил ее. Потому что знал: слова ей даются не так легко, как другим, и что, если решила что-то сказать, она скажет, когда их соберет.

— Ты волен, — тихо и ровно сказала наконец, — поступать как считаешь правильным. Это твое и больше ничье. — Она помолчала. — Если выберешь столицу, никто тебя не осудит. Я не осужу. Это правильный выбор, умный, и любой на твоем месте его бы сделал, и был бы прав. — Она впервые повернула ко мне лицо. — Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни решил, я приму это и поддержу тебя.

Я смотрел на нее и не находил что ответить, потому что-то, что просилось на язык, говорить было нельзя ни ей, ни себе.

— А еще, — добавила Наташа, и я уловил под ровным голосом что-то, чего она не прятала на этот раз, — я рада, что ты не сказал ему «да» сразу. Не знаю почему. Рада, и все.

Она никогда не ждала ответа, потому что вообще не из тех, кто говорит, чтобы услышать в ответ. Она подобрала с пола свои клинки, подняла их в воздух одним движением кисти, встала и пошла прочь, не оглянувшись. И клинки поплыли за ней следом, как стайка рыб.

Я остался сидеть спиной к стене, и смотрел ей вслед, пока она не дошла до Кати и не опустилась рядом с ней на скамью. И думал.