Пламенев. Книга X (СИ). Страница 2

А у меня пламя и сила шли из разных источников, не отнимая энергию друг у друга, не говоря уж о выносливости Практика, и я мог жечь и бить одновременно: на полную и столько, сколько потребуется.

Так что это не они загоняли меня, это я выматывал их. Каждый раз, когда строй открывался, я бил в стык, в сочленение доспеха, и вкладывал в лезвие все, что у меня было.

Латы не держали огня. Сталь под алым раскалялась добела, шла по краям вишневыми разводами. Они могли гасить мой огонь своим Духом, но собственные доспехи остужать уже было куда сложнее, и то, что было защитой, становилось пыткой.

Я слышал сквозь их шлемы, как латники сипло, сорванно дышат внутри своих раскаленных консервных банок. Знал, что им жжет плечи и спины через нагретый металл: в горячем воздухе арены полз запах паленых кожи и волос.

Ядром я продавливал их строй там, где они смыкались плотнее всего, и сила удара отдавалась в сомкнутые щиты так, что вся черепаха проседала и расползалась. И ни одному из них я не давал прорваться к кромке, к моим ребятам.

Рой летающих клинков держал Оком, разбирая каждый на подлете: считывая, какой пойдет в голову, а какой под колено. И хотя несколько раз меня все же задевали, ни один порез не уходил глубже чешуи и кожи.

Снова и снова приходил их Дух, и снова и снова сгорал в моем пламени на подлете, на полпути. Каждый его приход я встречал уже не думая, рефлексом, и каждый раз чувствовал чужую глухую злость от того, что их тайное оружие не работает.

Строй ломался медленно, кусками. Первыми сдали трое латников, что бились просто тяжелыми клинками без затей. Я их измотал и одного свалил ударом плашмя по шлему, второго швырнул на песок и выписал тяжелый удар в спину, а третьего, наклонившегося слишком сильно вперед, ударил обухом снизу-вверх в грудь, подкинув на несколько метров в воздух, несмотря на вес лат.

Потом сдали обе девушки, что гоняли по воздуху парные клинки, — Анфиса и Глаша, как звал их Степан в коротких командах. Дрались они слаженно: клинки ходили парами, крест-накрест, прикрывая друг друга, так что в эту сетку лезвий было не сунуться напрямую.

Но без прежней плотности роя над головой их строй оголился. Я дождался, когда их пары разойдутся пошире, прошел между ними сквозь редеющие клинки и вырубил обеих просто мощными затрещинами — одну за другой, не калеча. Остались вторые Круги: тяжелый, с молотом, Тимофей, и капитан.

Молотобоец, поняв их положение, попер на меня как таран, и его утяжеленный магией молот ходил так, что любой обычный доспех проломил бы насквозь. Каждый его замах со свистом разрезал воздух, а песок под ударами, не достававшими меня, вставал столбом.

Я, продолжая поддерживать максимальную концентрацию, не подставлялся. Водил его по кругу, уворачиваясь, давая махать в пустоту, пока он не выдохся настолько, что замах его стал слабым. И только тогда вошел под молот и вбил топор с полным пламенем ему в нагрудник. Сталь лопнула от жара и веса разом, и Тимофей рухнул на колени, выронив оружие.

Остался Степан. Тяжело дышащий в своем шлеме, один против меня посреди поля, заваленного его лежащей родней.

На самом деле, к этому моменту я и сам сильно устал. Не меньше часа на полном ходу, десятки порезов, гудящее от напряжения тело. Да, держался ровно, но чувствовал, как тяжелеет каждое движение, как пламя приходится тянуть из себя уже с усилием. И тем не менее я держался, а он — нет.

Степан собрал на клинок остаток силы, налил его весом до предела и пошел в последний рывок, вкладывая в этот удар все, что осталось. Я встретил его. Подставил топор под удар, и сталь столкнулась со сталью с тяжелым гулом. Я устоял, погасив его напор телом и Ядром и начал давить в ответ.

Но в этот миг внутри Степана что-то вспыхнуло.

Заметил я это уже слишком поздно. Сгусток Духа, порожденный его двумя Кругами, разгорелся за долю секунды, поднялся в нем разом последней вспышкой и метнулся из его тела ко мне. Я усилил алое пламя, выплеснул его навстречу плотной стеной, как делал весь бой, чтобы сжечь неосязаемый Дух дотла на подлете.

Но сжигать оказалось нечего. Вспышка не ударила, не вгрызлась, не попыталась прорвать мое пламя. Покинув его тело, она будто сорвалась впустую, мелькнула и сгинула, и мой алый огонь, поднятый ей навстречу, не встретил сопротивления.

Похоже, магия, которую он попытался применить истощенными Кругами, просто сорвалась в последний момент. В следующий миг Степан пошатнулся. Сила вышла из него вся разом, до капли, рука разжалась, и меч рухнул на песок, а следом начал оседать и он сам.

Выдохся, решил я. Гонг. Распорядитель объявил нашу победу, и чаша обрушилась ревом, но я слышал его уже как сквозь толщу воды.

В комнату отдыха под трибунами меня почти внесли. Идти сам я еще мог, но ребята обступили со всех сторон, и я не стал отказываться.

Меня усадили на лавку, помогли снять покрытый повреждениями доспех, и целитель, прибежавший следом, принялся за работу, осматривая порез за порезом. Их было много, я и сам сбился со счета: плечи и бока, бедра и предплечья — длинные неглубокие рассечки от летающих клинков.

Целитель водил над ними светящимися ладонями, цокал языком, качал головой, но всякий раз, дойдя до очередной раны, удивленно отмечал, что ни одна не задела ничего важного, что все осталось на коже и в мышцах, не дойдя до жил и кости.

— Восьмерка, — сказал Артем, опускаясь на лавку рядом, и в голосе у него было тихое, усталое торжество. — Мы в восьмерке. Две столичных и шесть уездных осталось, и мы среди них. Ты это сделал.

Я кивнул. Говорить было тяжело. Бой выпил меня досуха, до самого дна, так, как не выпивал ни один бой прежде, и теперь, когда напряжение схлынуло, истощение поднималось во мне глухой, тяжелой волной, заливая все.

Руки висели плетьми, в плечах стоял ровный тупой звон, и пламя, которое весь бой я держал наготове на коже, теперь едва тлело. Наташа села напротив и смотрела на меня молча. В этом ее взгляде было и то, что я провел бой один, как и обещал, и то, что вышел из него на ногах, и еще что-то, чего я уже не разбирал, потому что меня вело.

Привалился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Под веками плыли цветные пятна, гул трибун над головой смешивался с шумом крови в ушах, и сознание мое уже соскальзывало куда-то в темное и теплое.

И на самом краю, уже проваливаясь, я зацепился за одну вещь. За ту последнюю вспышку Степана, что сорвалась впустую. Что-то в ней было не так, что-то, чего я не додумал в горячке боя: какая-то мелкая неправильность, заноза, севшая под кожу и не дающая покоя.

Неосязаемый Дух их я так и не разгадал, гасил весь бой, но он хотя бы был чем-то ощутимым. А последняя вспышка не вписывалась даже в рамки этого неосязаемого. Я попытался ухватить эту мысль, удержать, рассмотреть.

Но усталость была сильнее, разом навалившись всем весом, и смыла мысль, прежде чем успел ее додумать. Я провалился в темноту.

На следующий день снова ушел в тренировочный зал один. После вчерашнего марафона тело гудело тупой ровной болью во всех тех местах, где меня достали летающие клинки. Порезы-то целитель затянул, но мышцы под ними помнили каждый удар и ныли при всяком резком движении.

Так что я не гонял связки в полную силу, а работал медленно, разминая забитое тело, прогоняя Кровь через занемевшие участки, заодно проверяя, как держится Кольцо после того, как я выжал себя досуха.

Зал в этот ранний час был пуст, и мои шаги по серому оплавленному камню разбегались эхом и гасли где-то наверху в темноте, куда не доставал свет духовых ламп. Я стоял посреди круглой арены и катал по телу алое пламя ровной тонкой пленкой, то нагоняя его до жара, то сводя почти на нет.

Кольцо отзывалось послушно, два его фокуса под ключицами держали ровно, и я неторопливо, без перенапряжения гонял через них Дух, разминая Кольцо также, как разминал мышцы.

На краю арены, у каменной скамьи, лежал чей-то забытый кожаный наруч с потертой шнуровкой — видно, обронили на вчерашней тренировке. И я, гоняя пламя, то и дело останавливал на нем взгляд и думал, найдет ли его хозяин, или так и будет он лежать тут, ничей, до конца турнира.