Станция «Европа». Страница 9

— Хорошо. Я бы не хотел, чтобы вы ругались.

Я бы этого тоже не хотел, думает Алекс, разглядывая далекие скалы, в которых должен быть проход через Черные горы, прорытый людьми еще задолго до того, как прежний мир перестал существовать. Подножие скал утопает в густом сосновом лесу и разглядеть вход в туннель с места, на котором они стоят, невозможно. Только широкая дорога, уходящая в горы, опознать которую можно лишь по изогнутым и местами сломанным стальным отбойникам, указывает на то, что он действительно там.

Спускаясь по склону, Алекс думает, что, может быть, у них и правда все получится. Даже если Богу нет до них никакого дела.

За все время, пока они идут вниз по склону, Лана ни разу не оборачивается.

К вечеру они выходят к черной пасти туннеля.

— Я боюсь туда идти, — говорит Марк, когда они останавливаются перед огромной темной аркой. Дневной свет проникает внутрь лишь на несколько десятков метров.

— Мы зажжем факел, — говорит Алекс. — Масла нам хватит. К тому же у нас с Ланой есть фонарики. — Он поворачивается к Лане. — Твой работает?

— Работает.

Алекс кивает.

— В любом случае, сначала сделаем факелы.

— А он вообще длинный? — спрашивает Лана.

— Почти десять километров. При свете такое расстояние можно пройти за пару часов.

— Мне страшно, — снова говорит Марк. — Я туда не пойду.

Алекс опускается рядом с ним на колено.

— Это — наш единственный путь. Перейти через горы мы не сможем. К тому же в туннеле не будет снега.

— Значит, я не смогу ехать на санках?

— Ты прав. Об этом я не подумал. Если ты устанешь, понесу тебя на плечах.

— Хорошо. Мы оставим санки здесь?

— Да. Нести их на себе не хочу.

На ночь они решают остановиться на этой стороне: делают привал под аркой туннеля, почти у самого входа. Снег здесь лежит лишь тонким слоем и по нему можно ходить без снегоступов.

Пока Алекс с Марком рубят дрова и разжигают костер, Лана приносит откуда-то зайца, которого подстрелила из лука.

— Их тут много, — говорит она, кидая тушку на снег. — Я видела еще троих вместе с этим, но не успела.

— Наверное, это была семья, — говорит Марк.

— Только не начинай, пожалуйста.

— Я и не собирался. Просто сказал, что, наверное, это была семья, а теперь их стало на одного меньше. Мне их жалко.

— Мне тоже, но я хочу есть.

После ужина они ложатся на шкуры вокруг костра. Лана опять занимается своим дневником, а Алекс с Марком просто лежат рядом, каждый думает о своем. Впервые за долгие месяцы они будут спать без палатки. Алекс лишь протягивает вокруг их привала тросик с колокольчиками на случай, если какой-нибудь зверь попытается прокрасться к ним ночью. Возле костра он складывает небольшую стопку дров, их должно хватить до самого утра.

— Когда мы пойдем туда? — спрашивает Марк, гладя в густую темноту туннеля, которая, кажется, пытается сожрать их, и все, что ее останавливает, — это свет от костра.

— Утром. Нам нужно хорошо поспать, чтобы завтра мы смогли идти весь день.

Марк молчит. Не отводит глаз от черноты, простиравшейся на многие километры вперед.

— Мне страшно.

— Я знаю. Не смотри туда.

— Не могу.

— Почему?

— Мне кажется, если я закрою глаза или отвернусь, что-то обязательно появится из темноты и схватит меня.

Алекс обнимает Марка и прижимает его к себе.

— Никто тебя не схватит, слышишь? Там никого нет. К тому же я с тобой. Чувствуешь, как крепко я держу тебя?

— Что, если нас утащат вдвоем?

— Не утащат. Я слишком тяжелый.

— А вдруг?

— Перестань.

— Откуда ты вообще знаешь, что там никого нет? Ты ведь сам сказал, что в туннеле кто-то может прятаться.

Алекс этого, конечно, не знает.

— Оттуда, — отвечает он, не придумав ничего лучше. — Спи. Тебе надо выспаться.

— Как мне уснуть?

— Представь, что это не туннель, а небо. Просто без звезд, какое бывает, когда на небе тучи.

Марк качает головой.

— Не помогает.

— Ты даже не попробовал.

— Я знаю, что мне не поможет.

— Ты даже не хочешь попробовать.

— Потому что я знаю. Знаю, что, как только я закрою глаза, меня съедят.

— Марк…

— Прошу, обними меня еще крепче.

Алекс перекатывается через сына. Поворачивается спиной к темноте.

— Между тобой и туннелем — я. Теперь ты можешь уснуть?

— Не знаю. Я хочу спать в палатке на улице.

— Уже поздно. Спи.

— Папа, — говорит Марк, немного помолчав.

— Что?

— Мы сможем пройти через туннель?

— Сможем. Не сомневайся в этом.

— Лана.

Лана отрывается от дневника, смотрит на них.

— Что?

— Тебе страшно?

— Да, — немного подумав, отвечает она. — Но у меня есть лук и топор. Если тебя кто-то попытается утащить, я убью его топором. Прямо в голову, вот так. — Она слегка ударяет себя ребром ладони в лоб и свешивает язык, притворяясь мертвой.

Марк смеется.

— Это хорошо, — говорит он, устраиваясь поудобнее в объятиях Алекса. — Научишь меня тоже метать топор?

— Когда-нибудь, может.

— Договорились, — отвечает Марк.

Через минуту он спит.

Алекс поворачивается на другой бок и еще долго лежит, глядя во тьму, представляя, что смотрит на ночное небо, в котором кто-то забыл зажечь звезды. Тени от огня пляшут на стенах туннеля вокруг них, наполняя бетонную пустоту причудливыми формами, которые, кажется, рассказывают какую-то историю, понять которую он не в силах. И хотя глаза его потяжелели от усталости, ему страшно закрыть их или повернуться ко тьме спиной.

Кто знает, что прячется в этой темноте?

Глава 6

Что-то будит ее. Лана открывает глаза, но костер, похоже, погас и что-либо разглядеть невозможно.

Она нащупывает топор, который перед сном оставила возле себя, но находит его не сразу. Сердце начинает биться чаще, но через мгновение рука натыкается на холодный металл, и Лана успокаивается. С топором в руке спокойнее.

Она протягивает руку к карману на штанах, достает фонарь, нажимает несколько раз на рукоятку. Фонарь загорается, и темнота, кажется, стонет от боли, когда луч света прорезает ее. Свет падает на отца. Он вздрагивает. Садится на шкуре.

— Что случилось? — спрашивает.

— Почудилось что-то. Кто-то трогал мое лицо.

— Не придумывай. Наверное, просто ветер.

— Вечно у тебя на все ответ.

— Что это значит?

— То и значит. Я знаю, что кто-то потрогал мое лицо.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Кто-то потрогал тебя за лицо, хотя вокруг нас никого нет и колокольчики не звенели.

— Ты мне не веришь.

Вздыхает.

— Спи. С рассветом выходим.

— Знаю. Мне холодно. Я разведу костер.

Отец что-то бурчит в ответ и тут же начинает храпеть. Ну и не верь, думает Лана и наклоняется к углям, дует на них. Угли краснеют, но еле-еле, раздуть не получится. Она берет полено, делает ножом стружку, кладет на угли, снова дует. Стружка загорается. Кладет сверху тоненькие ветки. Треск занявшихся веток отражается от холодных стен, отзывается эхом. Чертов туннель, думает Лана, стараясь не глядеть в темноту. Но темнота манит к себе, завораживает. Шепчет что-то, еле слышно, словно пытается поведать какой-то секрет. Только чужие секреты Лане не нужны.

Костер теперь трещит так, что, кажется, перебудит троллей по всей округе. Лана лежит, прислушивается, но, кроме храпа отца и треска горящих поленьев, вокруг ни звука. Все равно, от бетонных стен и космической пустоты за спиной ей не по себе. Так и хочется посветить фонариком еще раз прямо в центр туннеля. Хочется, но страшно. Вдруг там и правда что-то есть.

Лана злится на себя. Никогда не считала себя трусихой, а сейчас даже боится признаться себе самой, что трусит.

Ну и пусть, думает, и накрывается шкурой. Под шкурой тепло и уютно, и она сама не замечает, как засыпает.

Открывает глаза от какого-то шума. В холодном утреннем свете видит отца. Сидит у костра, варит бульон из объедков вчерашнего кролика. Помешивает ложкой деловито и глядит куда-то вдаль. В глазах — такая пустота, что хочется крикнуть из-под шкуры: ты вообще живой?! Но она молчит, просто смотрит на Алекса, как он пробует бульон на вкус, морщится, капли текут по усам, бороде, капают на землю, как слезы. Может, это и есть слезы. Один раз она уже видела, как он плачет. Думал, никто его не видит. Встал на колени у дерева, уперся лбом в ствол и начал весь трястись, как будто его кто-то за ниточки дергал.