Станция «Европа». Страница 4

— Для Марка? — спрашивает Лана из-за плеча. В руках она держит баллон WD-40, который, похоже, отыскала в горе рухляди, пока Алекс рассматривал сани. — Это для розжига, — добавляет она, заметив вопросительный взгляд Алекса.

— Лучше не бери. И не тряси. Баллон старый — может взорваться. Возьмем бутыль масла для розжига, — говорит он, а потом спрашивает: — Как думаешь, поместится он в санки?

— Не знаю. Думаешь, он вообще захочет, чтобы его везли как маленького?

— Думаю, возражать он не станет. На санках-то точно легче будет. В крайнем случае кину на них рюкзаки.

Берет санки в руки.

— Нужно возвращаться. Иди ты первая.

Пока Лана осторожно поднимается по скрипучим ступеням, Алекс складывает в рюкзак моток веревки, проволоку и две бутыли с маслом. Раздумывает, не взять ли и третью бутыль, но рюкзак у него и так уже трещит по швам. Не жадничай, говорит он себе. Два литра масла хватит надолго, а это пусть возьмет кто-то еще, тоже нуждающийся в розжиге. Если что, он сам подберет на обратном пути.

Марк так и стоит неподвижно на том же месте. Стоит и смотрит на сарай, боится, что с ними что-то случится и он останется совсем один в этой холодной пустыне.

— Что это? — спрашивает.

— Это — санки. Разве сам не видишь?

Алекс ставит их на снег, достает из рюкзака моток веревки и отрезает от нее кусок длиной примерно в два метра. Затем привязывает каждый конец к каркасу саней.

— Садись, — говорит он Марку.

— Зачем?

— Повезу тебя.

Марк задумчиво смотрит на отца, потом переводит взгляд на Лану, словно пытаясь по их лицам понять, в чем подвох, но, ничего не увидев, послушно садится и откидывается на спинку.

— Только не вези меня очень быстро, хорошо? — говорит он, и Алекс громко смеется.

— Не переживай. Быстрее, чем я иду, сани не поедут. Только если я тебя под горку пущу. Пустить?

Марк тоже смеется и качает головой.

— Я боюсь. Может, потом. С маленькой горки.

— Договорились, — Алекс тянет сани за упряжь.

Глава 3

После сарая они идут практически без остановок. Лишь один раз делают небольшой привал, чтобы съесть по кусочку сала, которое уже давно зачерствело и на вкус больше напоминает подошву.

Время от времени Алекс кидает взгляд на Марка, который, кажется, привыкает к санкам и больше уже не цепляется за бортик, потому что боится с них свалиться. Глаза его — грустные и уставшие — немного оживились, и теперь он смотрит по сторонам, словно выискивая что-то интересное.

— Тебе не тяжело? — спрашивает сын.

— Нет. Не тяжело. Санки сами едут. Мне нужно их лишь немножко потянуть.

— Ладно. Если устанешь, я могу и ногами пойти. Мне сегодня уже лучше.

— Хорошо, — кивает Алекс, но решает, что, пока санки едут, будет везти сына на них.

Везти Марка ему и правда нетрудно. Жизнь в мерзлоте закалила его и сделала практически бесчувственным к усталости. Усталость — его вечное состояние, и обращать на нее внимание — значит тратить лишнее время и силы на что-то, чего он не в силах изменить.

— Вот и лес, — говорит Алекс и показывает рукой на темное пятно в нескольких километрах впереди. Равнина в этом месте плавно перетекает в низину, и с высоты им хорошо видно, как далеко на самом деле простираются Черный лес и прогнившими зубами торчащие за ним Черные горы.

— Думаешь, мы найдем его? — спрашивает Лана. — Туннель, я имею в виду. — В руках она до сих пор держит топорик из сарая, словно ей не терпится уже поскорее потренироваться с ним.

Алекс молчит, а потом медленно кивает.

— Думаю, найдем, — отвечает он, придерживая ногой санки, чтобы те не покатились под горку.

А если не найдем, то будем искать дальше… Он переводит взгляд на горный хребет. Другого выхода у них нет. Обойти горы невозможно — по обе стороны от них тянется территория кочевников. По горам же идти опасно. По крайней мере, так говорят все, в том числе и Мин Су.

Старик много чего ему рассказывал: про снежных бродяг, про мертвецов-ледняков и даже про снежных червей, обитающих в этих горах. Алекс слушал его, не перебивая, но верил в эти байки мало, хотя подобные истории приносили и другие люди, побывавшие в тех местах, и люди эти размашисто крестились, поднимая глаза к небу, каждый раз, когда вспоминали про Черные горы.

Впрочем, даже если бы и не страшилки старика, перебраться через горы они все равно не смогут. Марк и на ровной-то местности идет с трудом. Сердце его и так работает из последних сил, и нагружать его лишний раз нельзя. Тем более сейчас, когда они уже так близко от теплостанции с ее чудо-медблоком, который, если верить Мин Су, исцеляет от любой болезни.

Алекс долго не хотел ему верить, но потом все же поверил. Наверное, очень хотел поверить, потому и слушал жадно рассказы полуглухого деда, который и на костылях-то толком не передвигался, а просто тихо сидел в углу трактира в Лурне, потягивая горячую смесь звон-травы и дурманящих специй, поджидая благодарные уши.

Впрочем, это уже неважно. Узнать, правду ли говорил дед, есть только один способ: дойти до станции, которая, по его словам, стоит заброшенная с самого дня катастрофы, но каким-то чудесным образом продолжает работать и может излечить любую болезнь. Любую болезнь, завороженно повторяет про себя Алекс, глядя вдаль на верхушки гор.

Может, все это было и к лучшему, размышляет он, неторопливо переставляя отяжелевшие от снега ноги и прислушиваясь к легкому скрипу саней у себя за спиной. Бог ведь и раньше посылал беды на Землю, и ничего — люди на ней так и не перевелись. Не переведутся и сейчас. Нужно только верить. Так Мин Су говорил, сверля его взглядом из-под поредевших седых бровей: “Вы только верьте, слышите, верьте, что станция его вылечит! Без веры ничего не выйдет…”

Старик этот целыми днями напролет сидел у окна в единственном трактире в Лурне, прямо через дорогу от знахарской избы, куда Алекс водил Марка на процедуры, куря одну за одной самокрутки и делая заметки в толстенном блокноте с кожаной обложкой и пожелтевшими страницами.

Процедуры, как вскоре выяснилось, оказались совершенно бесполезными, а знахарь — проходимцем, который собирал в лесу древесную смолу, мешал ее с пеплом и подтаявшим льдом и выдавал все это за целебные мази, которыми густо намазывал Марка, нашептывая над его головой какие-то заклинания.

— Зря вы к нему ходите, — сказал им как-то старик, когда они зашли в трактир, чтобы подкрепиться. — Не поможет он мальчику. Лучше потратьте деньги на что-нибудь другое.

Голос у него был хриплый — почти что скрипучий, какой бывает от постоянного курения. На вид ему было лет семьдесят, но сказать точно было трудно: холодный воздух и постоянные ветра превращали любую кожу в древесную кору, отчего и средних лет люди походили на стариков. Несмотря на то, что в трактире всегда было тепло, старик сидел, даже не расстегнув куртку, словно собирался в любую минуту встать и уйти и не хотел тогда возиться с медными пуговицами. Только его варежки лежали на столике рядом с глиняной чашкой чая, из которой медленно поднимался густой пар, и перевязанным тесемкой блокнотом. На лице его, с азиатскими чертами и длинными жиденькими усами, бросались в глаза старые глубокие шрамы, оставленные, по-видимому, каким-то зверем.

Тогда он в первый раз заговорил с ними, и тогда Алекс узнал, что зовут его Мин Су, и что вот уже много лет он живет совсем один, весь покалеченный, но “слава богу, с двумя руками и ногами”. Потом Мин Су показал ему свой блокнот и старые рисунки: грубые копии с чертежей станции, случайно найденных им в одной библиотеке.

— Вы поймите, станция “Европа” — она ведь живая. Почти как человек. Только душа у нее не как у нас с вами — в теле, а как бы рассредоточена по всей станции. Кажется, что просто на стену смотришь, как вдруг голос откуда-то: “Что вы увидели? Рассказать вам что-нибудь про эту станцию?” А ты стоишь, как ошарашенный, вокруг себя глядишь и думаешь: “Уж не сошел ли я с ума, что мне голоса повсюду слышатся?” Поэтому вы не пугайтесь, если она с вами вдруг заговорит. Она та еще болтушка.