Станция «Европа». Страница 15

Все эти байки она много раз слышала от друзей и знакомых, последний раз от этого старика Мин Су, который и подбил их на путешествие. А уж сколько раз ей про это Кай рассказывал при свете огня, она и не вспомнит.

Лежат, бывало, на шкуре в снежной пещере после того самого, у нее еще звездочки в голове кружатся, а Кай уже откидывается на спину и давай языком чесать про Белый город, про троллей, которые людям помогают дома из камня строить, про то, что простой каменщик за год может тут на избу накопить, про какие-то многоэтажки — дома, вырубленные в скале один над другим так, что в одной скале до ста человек может жить, и при этом дом у каждого свой. И не остановить его, но рассказчик он хороший и Лане хочется, чтобы он говорил еще и еще: про ледяные фонтаны, городские праздники, на которых, по слухам, до ста быков закалывают и на центральной площади на вертелах жарят, а потом все вместе едят. И она сама не замечает, как снова начинает его целовать и шептать ему на ухо: возьми меня, возьми меня с собой, но потом вспоминает, что не может оставить отца, не может бросить брата, по щекам слезы бегут. Кай успокаивает ее, гладит по распущенным волосам, говорит, я тебя заберу, слышишь, будешь моей женой, а отец твой и брат будут с нами жить, а что, почему бы и вам не перебраться в Белый город, у моих родных дом большой, все поместятся. Там и врачи, говорят, хорошие, вылечат твоего брата. А Лана кивает и улыбается, верит ему, представляет, как они все вместе станут жить в этом чудесном Белом городе, молится, чтобы так все поскорее и было…

Лана так задумалась, что не сразу замечает, что потолок туннеля над головой сменяется небом.

— Ну вот, — говорит она и прижимает Марка к себе.

Под глазами у него круги, щеки запавшие, лицо бледное. Лана не помнит, когда последний раз видела его таким уставшим.

— Тебе надо отдохнуть.

Марк мотает головой.

— Я хочу есть.

— Знаю. Сейчас что-нибудь придумаем.

Лана раздумывает, не остаться ли на ночь прямо здесь, у выхода, но мысль о том, что во сне на них могут напасть твари из туннеля, пугает ее. Уж лучше спать под открытым небом. Надо только хороший костер развести да собрать веток побольше. Накроются одеялом. Уж до утра как-нибудь доживут. Но сначала надо поесть. Только сейчас она чувствует, насколько сама проголодалась.

Осматривается. Впереди расстилается долина. Лана снимает с плеча лук, опускается на колено перед братом.

— Надо раздобыть еды. Одного я тебя оставлять не хочу. Ты сможешь идти?

— Смогу.

— Надевай снегоступы. Пойдем вдоль дороги.

Дорога ведет вниз. День почти подходит к концу. Солнце висит где-то над горами справа, но его не видно из-за высоких деревьев, которые, кажется, подпирают собой небо. Во всем остальном пейзаж ничем не отличается от Южных земель — повсюду лес и снег, и снега столько же, если не больше.

Пока были в туннеле, Лана все-таки привыкла к твердому полу, теперь кажется, что неудобно ходить по снегу. Без санок Марк идет медленно, почти плетется, ноги в снегоступах еле поднимает. Так мы далеко не уйдем, думает Лана, но санки остались по ту сторону туннеля, а ничего другого они придумать не смогут. Придется подстраиваться под его шаг. Она останавливается, ждет, пока Марк доковыляет до нее. Надо будет ему сказать, чтобы не в землю смотрел, а перед собой. А то так и в пропасть или в снежную ловушку угодить недолго.

Деревья высокие и густые — а лес совсем пустой. Они не видят ни птиц, ни белок. Как будто все повымирали.

Что мы будем есть, думает Лана и смотрит на брата, который совсем уже без сил. Говорит:

— Дальше мы не пойдем. Заночуем тут.

Марк поднимает на нее глаза, смотрит непонимающе.

— А еда?

— Ты же сам видишь, что тут пусто, — вздыхает Лана. — Главное, что вода у нас есть. До утра протянем. А там, может быть, повезет.

Брат молчит, задирает голову вверх, изучает верхушки деревьев, словно пытается разглядеть там что-нибудь живое и пригодное в пищу. Потом скидывает рюкзак на снег.

— Значит, нам надо развести огонь, — говорит он деловито, как будто она сама не знает.

— Стой тут, я соберу дров.

Через пятнадцать минут уже сидят у костра. Шкуру кинули прямо на снег рядом. Сварили чай из сосновых иголок, сидят, пьют и смотрят на огонь.

Чай крепкий, согревает хорошо, но желудок все так же стонет от голода. Дожить бы до утра, думает Лана, но успокаивает себя: не в первый раз они голодают. Бывали дни и похуже.

Она вспоминает, как однажды все вместе, еще с мамой, они пошли на охоту и попали в ледяной ураган. Спрятались в какой-то пещере. Сидят, смеются, думают, что через пару часов все закончится и можно будет вернуться домой. А ураган не утихает, только усиливается. В итоге почти два дня там просидели без еды и воды. Вот тогда был экстрим, думает она, отхлебывая соснового чая из горячей чашки. А сейчас уж как-нибудь переживем.

Марк тоже молча пьет, громко прихлебывает. От тепла костра и горячего чая щеки разрумянились, но глаза все такие же молочно-пустые.

— Сделать еще чай? — спрашивает Лана.

— Я хочу спать.

— Хорошо. Можешь ложиться.

— А ты?

— Я еще немного посижу. Посторожу тебя.

— Только, пожалуйста, не уходи никуда, когда я усну.

— Куда я могу уйти?

— На охоту, например.

— Какая охота ночью? Ну, всё, спи, спи.

Брат ложится на шкуру, укрывается одеялом.

— Я очень голодный.

— Я тоже. Постарайся об этом не думать.

— А о чем еще думать?

— Не знаю, тебе решать. Я же не могу думать за тебя.

— О чем будешь думать ты?

— Пока не знаю.

— О Кае?

— Нет, о Кае я думать не буду.

— Хорошо. Давай вместе думать о папе.

— Ты считаешь, ему это поможет?

— Я не знаю. Но мне кажется, что он думает сейчас о нас. Если мы все будем думать друг о друге, то мы найдем друг друга быстрее.

Волосы Марка спутались и засалились, черствые, как снежная трава. Надо будет его помыть, думает Лана. Найти какую-нибудь пещерку, нагреть воды, и хорошенько стереть с него всю эту грязь. Ей и самой не мешало бы помыться. Недели две уже, наверное, даже не вытиралась.

Брат засыпает. Лежит на шкуре, рот открыт, подрагивает мелко во сне.

Лана натягивает одеяло на него повыше, почти до самой головы, садится рядом с ним, смотрит в огонь.

Чувствует, как внутри все пустеет, словно кто-то открыл кран в ее душе и теперь через него из нее вытекает вся жизнь. Но вспоминает, что она теперь не один человек, а два, хоть второй еще не обозначился. Сидит где-то там внизу живота, затаился, ждет своего часа. Ждет, когда можно будет родиться в этот бессмысленный мир, где его не ждет ничего, кроме вечного холода и голода. Проще было бы, если бы не рождался, думает Лана, но ей тут же становится стыдно. Трогает живот рукой, поглаживает его. Прости, говорит она, я это не всерьез. Просто я еще никогда не была мамой и не знаю, что меня ждет.

Свет.

Лана вздрагивает. Что это за голос? Перед глазами вспыхивают и исчезают яркие круги. Как будто кто-то фонариком посветил в лицо.

Она зажмуривается, хватается за голову. Я сошла с ума. Что со мной происходит? Откуда все это идет? Зажимает уши, боится опять услышать что-нибудь, но слышно только, как кровь бежит по артериям. Пытается дышать размеренно, но сердце стучит так часто, что никак не получается задержать дыхание.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Не так быстро, черт побери, вот так: вд-о-о-о-х.… в-ы-ы-ы-дох. И так пару раз. Через минуту все проходит. Что это было? — думает Лана.

Она сидит еще какое-то время в тишине, слушая треск костра. Сна ни в одном глазу. Пытается понять, чувствует ли еще голод, но внутри все затихло, как будто и нет никакого голода. Нет никаких желаний. Хочется только сидеть и вечно смотреть, как огонь пожирает дерево.

Нет ничего сильнее огня. Чтобы вырасти, дереву нужны десятки, если не сотни лет. А огонь пожирает его всего за час. Где здесь справедливость? Где тут здравый смысл? Кто вообще так придумал, что огонь — главная сила на планете?