Падение Левиафана. Часть 2 (СИ). Страница 5

Не успели оглушенные османы опомниться, как первая шеренга драгун хладнокровно выхватила вторые пистолеты. Снова команда, снова вспышка и грохот. Затем, выполняя маневр караколе, первая линия начала разворачивать коней, а вперед выдвинулась вторая шеренга, продолжая методичную экзекуцию.

Этот расстрел в упор стал бы последней каплей. Но точку ставили кирасиры — новый для России род войск. Выученные, да и в полки кирасиров набирали уже умелых наездников, они обнажили тяжелые кавалерийские палаши шведского типа, стали приближаться к толпе. Они шли организованно, линиями, пропуская за свои спины союзников, рубя и коля усталых уже, если даже не изнеможённых, врагов.

Железная европейская дисциплина и концентрированная огневая мощь регулярной кавалерии вдребезги сломали хребет турецкой ярости. Сипахи потеряли строй, лошади, обезумев от запаха крови и пороха, перестали слушаться всадников.

Когда же офицеры драгун убрали пистолеты и еще и они с лязгом вытащили из ножен тяжелые, длинные и прямые палаши, когда полки, пришпорив коней, единой зеленой стеной врезались во фланг истекающим кровью, деморализованным сипахам — османский строй окончательно дрогнул. Он лопнул, распался на куски и покатился назад. Сперва единицы, а затем и сотни турецких всадников начали отчаянно разворачивать коней, бросая раненых товарищей, превращая некогда организованный, гордый бой в паническое, жалкое бегство.

— Господин, русские перегруппировались и начинают новую атаку, выстраиваясь прямоугольниками! — голос помощника, еще недавно такого надменного и уверенного в себе столичного щеголя, сейчас срывался на визг. Он рухнул на колени прямо на забрызганные чужой кровью доски смотровой башни, выронив из дрожащих рук подзорную трубу.

Ибрагим-паша медленно, словно глубокий старец, которому каждое движение причиняло физическую боль, подобрал трубу и поднес к глазу. Там, на севере, сквозь густую, едкую пелену порохового дыма и поднятой копытами пыли, разворачивалась картина безупречного военного механизма неверных. Русская пехота, ощетинившись тысячами сверкающих на солнце багинетов, неотвратимо, шаг за шагом, перестраивалась в каре. Эти неприступные живые крепости, об которые сегодня уже разбилась в кровь элита османской конницы, вновь начинали движение. Мерный, леденящий душу рокот сотен барабанов петровских полков доносился даже сюда, отбивая похоронный марш всей Османской империи.

— Командуйте отступление… Второй резерв посылайте задержать русских, но командуйте! — глухо, бесцветно произнес визирь. Он обращался не к кому-то конкретно, а в пустоту, ко всем тем бледным, перепуганным военачальникам, что еще толпились вокруг него.

Голос второго человека огромной Империи уже не скрывал надрыва, тотальной, парализующей растерянности и глубочайшего упаднического настроения. На секунду с Ибрагим-паши слетела маска всемогущего правителя; перед офицерами предстал просто бесконечно уставший, сломленный старик, чье дело жизни только что рассыпалось прахом. Осознание того, что султан не простит ему этого краха, стало той ледяной волной, что окончательно захлестнула его разум.

Приказ, разнесенный вестовыми, сработал как искра, брошенная в пороховой погреб. Некогда великая, грозная армия, наводившая ужас на половину Европы, в одно мгновение превратилась в обезумевшую от животного страха толпу. Отступление стремительно, как степной пожар, перерастало в паническое бегство.

Чтобы спасти хотя бы ядро армии — гвардейские части, остатки сипахов и тяжелые обозы с полковой казной — в ненасытную топку арьергардных боев безжалостно швыряли тысячи жизней. Толпы ополченцев-азапов, диких башибузуков и даже две орты янычар, чьи командиры были лично преданы визирю, получили приказ стоять насмерть. Они стали разменной монетой, куском мяса, брошенным в пасть наступающему русскому медведю.

Трагедия этих смертников была ужасающей. Понимая, что их предали и оставили умирать, многие плакали, молились, а затем с истошными, полными отчаяния криками «Аллах Акбар!» бросались на стройные ряды зеленых кафтанов. Они пытались достать солдат своими кривыми ятаганами сквозь непроницаемую стену штыков и тысячами гибли под слаженными, безжалостными залпами, выдаваемыми русскими с двадцати шагов. Земля покрылась сплошным ковром из стонущих, кровоточащих тел.

Всё, что хоть немного замедляло бегство, бросали без тени сожаления. На холмах остались стоять десятки тяжелых бронзовых пушек — гордость стамбульских литейных дворов, украшенных вязью изречений из Корана. Артиллеристы-топчи, рыдая от бессилия, едва успевали забивать в запальные отверстия стальные гвозди, чтобы орудия не достались врагу целыми.

Они бежали, бросая штабеля ядер, пороховые бочки и тлеющие фитили. Роскошные, похожие на дворцы шатры главнокомандующих, расшитые золотом и шелком, сундуки с провиантом, запасы породистых скакунов — весь этот невообразимый масштаб османского великолепия доставался наступающему неприятелю на поругание.

Огромная, воющая многотысячная людская река, перемешанная с обозными телегами, ревущими верблюдами и обезумевшими лошадьми, устремилась на юг, к спасительным переправам через Днепр. Там, на узких, скрипящих понтонных мостах, развернулся истинный ад. Начиналась смертельная давка.

Всадники, обезумев от ужаса перед надвигающейся русской кавалерией, рубили саблями своих же пеших соплеменников, прокладывая дорогу по головам. Телеги с ранеными срывались с настилов в холодную, свинцовую воду. Днепр на глазах окрашивался в мутно-красный цвет, унося тела тех, кто так и не смог вернуться домой.

Но и русская армия не бросилась в немедленное, добивающее преследование. Империя Петра в этот день умылась кровью меньше, да, но тоже настолько, что последствия еще осознать нужно.

Полкам, выдержавшим многочасовой ад рукопашных схваток и артиллерийского огня, требовалась срочная перегруппировка. Потери были пугающими.

В пехотных батальонах первой линии выбыло до трети личного состава; многие обер-офицеры, лично водившие солдат в штыковые, лежали в грязи с простреленными грудями. Уцелевшие солдаты тяжело, со свистом втягивали воздух, опираясь на горячие, обжигающие руки стволы своих фузей.

Их лица напоминали маски из черной копоти и засохшей крови, а запасы свинца в патронных сумах были вычерпаны до дна. Прямо на поле боя, под крики раненых, лекари в пропитанных кровью фартуках спешно пилили раздробленные конечности и прижигали культи каленым железом. Русская армия стояла на костях поверженного врага, тяжело дыша, чтобы собрать силы для последнего броска.

Тем временем Ибрагим-паша, окруженный немногочисленным конвоем личной охраны, скакал прочь от проклятого места. Его лицо было серым, как пепел. Рядом с ним, стремя в стремя, ехал его доверенный офицер, бинбаши Кемаль — человек, которого визирь лично вытащил из низов, осыпал золотом и сделал своей правой рукой.

Никто в суматохе бегства не заметил, как Кемаль, придержав коня, оказался чуть позади визиря. Бинбаши уже несколько месяцев состоял на жалованье у русского Тайного приказа. Золотые ефимки, щедро переданные через греческих купцов, и гарантия получения земель в России сделали свое дело.

И сейчас, глядя на сгорбленную спину своего благодетеля, Кемаль понимал: живой визирь, даже проигравший, может попытаться собрать новые силы. Мертвый визирь означал окончательный паралич Османской империи.

— Мой господин, — Кемаль приблизился вплотную, перекрывая гул бегущей толпы. — Вы ранены? Вам нужно воды?

Ибрагим-паша, не ожидая подвоха, с благодарностью повернул голову к своему верному офицеру.

— Нет, Кемаль… Ранена моя душа, и вода тут…

Он не договорил. Рука бинбаши взметнулась с змеиной быстротой. Узкий, отравленный кинжал, припрятанный в рукаве, с мягким хрустом вошел визирю точно под челюсть, пробивая гортань и уходя глубоко в мозг.

Глаза Ибрагим-паши широко распахнулись в шоке и неверии. В этот последний миг своей жизни великий визирь, интриган и спаситель империи, понял самую горькую истину. Он всю жизнь ждал удара в спину от янычар, от султана, от неверных, но смерть пришла от того, кому он доверял больше всего. Из горла старика вырвался лишь булькающий хрип. Он начал медленно заваливаться на бок.