Падение Левиафана. Часть 2 (СИ). Страница 36

— А ты не знаешь, любовь моя, — задумчиво произнес я, вглядываясь в лицо жены, — это только на твоих стройках так много иноземцев работает, или их уже и на другие казенные подряды перехватывают?

Правду говорят: всего знать и удержать в голове невозможно. То, о чем сейчас мимоходом рассказывала Маша, стало для меня в некотором роде откровением. Я ведь лишь однажды вскользь проронил мысль о том, где можно искать профессиональные рабочие руки, чтобы не замораживать одни объекты ради спасения других. А оно вон как вышло!

Это же рождалась целая макроэкономическая тенденция, реальный выход из тяжелейшего кадрового голода. Наших, русских строителей, отчаянно не хватало. И хотя мастера среди них попадались такие, что легко давали сто очков форы любому иноземцу, их были единицы.

— Не знаю я, Петя, как там у других, — она пожала плечами, поправляя шаль на плечах. — Мне бы за своим огромным хозяйством уследить. Но одно знаю твердо: когда приходят иноземцы в поисках работы на трудовую биржу, что нынче учреждена канцлером Остерманом… право выбирать из них лучших и предлагать работу первым делом остаётся за мной. А уж что останется — забирают все остальные.

Биржа труда… А ведь это даже не моё детище! И этот факт меня нисколько не огорчал, а, напротив, наполнял мрачноватой, но искренней радостью. Старый лис Андрей Иванович Остерман, кажется, всё же начал понимать, чего я хочу и к чему так одержимо стремлюсь. Его несомненно яркий, изворотливый государственный ум наконец-то заработал в нужном для империи направлении.

Теперь все нецелевые работники и даже целые иноземные артели, прибывающие в столицу, могли официально заявиться на эту Биржу труда. Располагалась она нынче на Первой линии Васильевского острова, в достаточно неприглядной, наскоро сколоченной деревянной конторе. Там приезжих дотошно записывали в гроссбухи, а потом уже по министерствам и ведомствам расходились списки. Специальные чиновники, отвечающие за наем, выискивали в этих бумагах нужных для себя сотрудников с подходящей квалификацией.

Вот и получалось: когда приезжает к нам растерянный иноземец, он, становясь на учет на Бирже, немедленно садится на казенный — пускай полуголодный, но всё-таки стабильный — паёк. И с голоду он уже точно не умрёт, как, впрочем, и члены его семьи. Двухразовое горячее питание, состоящее из самых примитивных крупяных похлебок, с мясом не чаще чем раз в неделю… Для моего прошлого мира — сущие крохи, но здесь это было неизмеримо больше, чем ничего.

По крайней мере, на подобном пайке можно было гарантированно прожить некоторое время, пусть даже и месяц, пока чиновники перебирают бумажки. Но потом, как правило (особенно если ты обладал хоть какой-то реальной квалификацией), приходил человек из ведомства, проводил с тобой собеседование и направлял на стажировку — уже, разумеется, оплачиваемую.

Хотя здесь каждое ведомство, каждое министерство или казенное предприятие действовало по-своему. Иноземец имел полное право не соглашаться на предложенные условия и ждать чего-то другого. Но не более чем три месяца — потом с казенного довольствия его безжалостно снимали.

Денег эта организация тратила из бюджета относительно немного. Однако теперь мы могли с полной уверенностью смотреть в глаза европейским послам и вести мощнейшую пропаганду в других странах: Россия не позволяет тем, кто ищет в ней спасения и работы, помирать на улицах! Мы кормим всех иноземцев до того момента, пока они не начнут зарабатывать себе на достойное пропитание самостоятельно.

Наверное, в моем далеком будущем вопрос элементарного голода и выживания стоял где-то на задворках сознания. По крайней мере, для жителей стран с развитыми экономиками. А в этом жестоком веке еда — это нечто сакральное. Это божественный дар, к которому относятся со множеством строгих ритуалов и традиций, с которым почтительно разговаривают и перед употреблением которого обязательно возносят искренние молитвы Господу.

— К открытию Петербургского университета всё готово, — голос Маши вырвал меня из раздумий. — Мы уже нашли семьдесят пять студиозусов, которые зачислены и прямо сейчас обживают университетские избы. А располагаться классы будут… ну, об этом ты и сам знаешь, ведь ты лично отписал нам под это дело великолепный дворец Меншикова.

Сто семьдесят пять человек… Со студентами пока было негусто — что в Московском университете, что в Петербургском. В будущем над этими цифрами, наверное, усмехались бы историки, а нынешним первопроходцам завидовали бы белой завистью все студенты, мечтающие учиться в первых выпусках двух главных российских альма-матер.

Однако реальность была сурова: студентов сейчас именно что искали с собаками. Их упрашивали учиться. Частенько казне приходилось даже втайне приплачивать деньги их родителям, чтобы те не отказывались от своих детей — точнее, соглашались оторвать их от хозяйства и отпустить на обучение. Ведь зачислялись в университет отроки с пятнадцати лет и старше. А по меркам этого времени пятнадцатилетний парень — это уже полноценный, взрослый работник.

Учитывая острейшую нехватку мало-мальски образованных молодых людей в стране, этим юношам и без всякого университета уже наперебой предлагались вполне неплохие, хлебные рабочие места. Например, высшие чиновники империи, глядя на меня, уже повально обзавелись целыми командами личных писарей — просто потому, что переняли эту моду у государя.

Многие вельможи научились, расхаживая по кабинету, диктовать вполне разумные тексты, а те из писарей, кто умел не просто записывать, но и более-менее грамотно редактировать, приводя речь в нужный канцелярский стиль, и вовсе ценились в столице на вес золота.

При этом мы же не балуем стипендией. Так, немного денег переводим, чтобы поддержать. И как, спрашивается, подобных молодых, смышленых людей брать и безжалостно выдергивать с их хлебных рабочих мест, чтобы они полноценно обучались за партами?

А вот так: отныне у нас в империи есть еще и заочная форма обучения. Местным ретроградам это может показаться диким и смешным, но я приказал жестко. Даже министр экономики Пётр Иванович Скорняков по моему личному, не терпящему возражений требованию будет обязан от звонка до звонка пройти весь университетский курс такого заочного обучения.

Насколько именно этот курс будет рассчитан по времени, я еще точно не знаю. Да и, по сути дела, это уже не моя забота. Я задал вектор, проложил рельсы — и махина со скрипом, но покатилась в нужном направлении. Но я твердо знаю механику: заочникам будут регулярно выдавать темы, на которые они при свете сальных свечей, после основной службы, должны будут готовить развернутые доклады.

Потом у них будут принимать строгие экзамены. Они имеют право в любой момент прийти в университет, попросить аудиенции и консультации у профессоров. В том числе и в Академию наук. Понятно, что туда пустят не всех, но я уверен, что такая практика со временем тоже прочно сложится и станет нормой.

— Вот и выходит, — подводила итог своему докладу Мария Дмитриевна, — что из всех заложенных учебных заведений нынче в полную силу работают повивальная школа твоей бывшей, Евдокии, лицей аграрный в Ораниенбауме, три ремесленных школы да две гимназии. Поверь мне, для Петербурга это уже немыслимо много…

К этому моменту она уже как-то незаметно оказалась у меня на коленях. Я нежно гладил её иссиня-чёрные, густые как смола волосы, а другой рукой бережно поглаживал округлившийся живот, в котором мой будущий ребёнок отчаянно возился и, наверное, приревновав к мамке, ощутимо бился ножкой изнутри.

— Нет, любовь моя, — тихо, но твердо возразил я, целуя её в макушку. — Это не избыточно для Петербурга. Это даже не с запасом, это лишь капля в море. Тем паче, что если в ремесленных школах (а их надо строить всё же больше) нынче обучаются по три сотни недорослей — и, как ты сама уже сказала, мест катастрофически не хватает, из-за чего приходится чаще отправлять их прямо на верфи и мануфактуры набираться опыта на практике, — то в тех же гимназиях сидит едва ли по сотне учеников. А это ничтожно мало… Город бешено растет. А с теми основами медицины, которые мы сейчас насаждаем железной рукой, он будет расти ещё быстрее. Людей-то только за последний год прибавилось на пятнадцать процентов!