Падение Левиафана. Часть 2 (СИ). Страница 23

Туземное копьё.

— Не стрелять! — крикнул Овцын по-гавайски, опуская пистолет. — Свой! Я свой!

Из кустов медленно, осторожно вышла фигура. Стройная. Красивая, такая знакомая и желанная. Женщина. В руках — копьё. На поясе — нож. Лицо разрисовано боевой краской — красной и чёрной. Глаза горят в темноте, как у хищника.

Нинуа. Овцын замер. Сердце бешено забилось. Он не видел её месяц. Целый месяц. И вот она здесь. Перед ним. Живая. Настоящая.

Она смотрела на него долго. Молча. Потом медленно опустила копьё.

— Ты как здесь? — спросила Нина у Дмитрия Овцына, и голос её дрогнул, выдав волнение, которое она так старательно пыталась скрыть за маской воительницы.

— Долго говорить, — ответил он на её языке, и сам удивился, насколько уверенно прозвучали слова.

Дмитрий Леонтьевич в последнее время тщательно изучал местное наречие. Особенно много времени для этого было во время сидения под арестом в тесной каморке, где единственным утешением служили редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

В чём Шпанберг не отказал, так это в предоставлении носителей языка Овцыну. Мартын Петрович, видимо, полагал, что столь важная уступка для строптивого арестованного офицера должна была смягчить его нрав, заставить оценить снисхождение начальства и стать менее упрямым. Но вышло иначе — каждый урок языка лишь укреплял в Дмитрии решимость вырваться из этой клетки, вернуться к Нануа, к той жизни, которую он успел полюбить больше, чем сам того ожидал.

Они стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: тоска разлуки, страх потери, неизбывная нежность и что-то ещё — острое, как лезвие ножа, понимание того, что сейчас, в эту самую минуту, решается их судьба. Оба хотели кинуться в объятия, но не решались.

Она была какой-то суровой и сосредоточенной, настроенной не на нежность или проявление любовных чувств, а на битву. Нинуа знала: воины за её спиной наблюдают, оценивают каждый её жест, каждое слово. Женщина, ведущая мужчин в бой, не имеет права на слабость.

А он видел это и понимал всю неуместность объятий в такой момент, когда вокруг застыли напряжённые фигуры воинов, сжимающих копья, когда в воздухе ещё не рассеялся дым от недавних выстрелов. Овцын думал, что не уместно проявлять чувства.

Но человек может предполагать, а любовь располагает. Если бы люди в своих нежностях опирались только на рационализм, разум и стеснение, человечество давным-давно вымерло бы, не оставив после себя ничего, кроме холодных расчётов и выверенных решений.

Так что не прошло и десяти учащённых ударов сердца, как они, незаметно даже для себя, оказались в объятиях друг друга — так крепко, словно пытались стать единым целым, словно этим могли защититься от всего мира, готового разлучить их снова.

Нинуа стеснялась этого порыва. Она понимала, что женщина, способная вести за собой мужчин-воинов, должна быть иной — чёрствой, воинственной, неприступной, чтобы бог войны принял её за свою, за равную, за достойную. Но в эти мгновения она была просто женщиной, которая слишком долго ждала и слишком много боялась никогда больше не увидеть этого человека.

Христианство, которое принесли с собой русские, ещё не полностью вошло в её сердце. Старые боги, духи леса и моря, предков и стихий — они всё ещё жили в её душе, требовали жертв и молитв. Но то, что она и многие крещёные туземцы нашли в своём мировоззрении место и для новой веры, познавали её, пытались понять, — это уже был огромный шаг, путь, который мог привести к чему-то большему.

Наконец они смогли разжать объятия, хотя руки Дмитрия всё ещё лежали на плечах Надеи, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, если он отпустит её. Он огляделся, возвращаясь к суровой реальности.

Сержант Блудов всё ещё стоял в окружении дюжины рослых мускулистых воинов, одетых в одежды с изобилием перьев, раскрашенных охрой и углём. Лица их были непроницаемы, копья направлены не на Блудова, но и не опущены. Они не получили от своей королевы приказа, что эти двое — свои, что они не представляют угрозы для воительницы. А значит, оставались настороже, готовые в любое мгновение броситься на защиту.

Про себя Дмитрий Леонтьевич восхищался своей женщиной. У неё ведь был брат, отважный воин, который должен был бы по всем обычаям возглавить их людей. Да, он всё ещё не оправился полностью после ранения, полученного в той злосчастной стычке, когда убили отца Нинуа.

Даже на нем, молодом и до того здоровом, раны заживали медленно, не так быстро, как того хотелось молодому мужчине, привыкшему к силе и неуязвимости. Но всё равно выходило, что именно Нинуа стала главной, обойдя брата, знатных воинов, старейшин. Она сумела то, что не удавалось многим мужчинам — заставить других поверить в себя, пойти за собой в бой. И это была не слабость других, это сила Нинуа, её воля, её дар вести людей.

— Нина, вы что, собираетесь напасть на крепость? — спросил Дмитрий Леонтьевич, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

В этом вопросе была не только тревога за исход битвы, но и страх перед тем выбором, который ему, возможно, придётся сделать.

— Да, — ответила она просто, без колебаний, и в её глазах мелькнул холодный огонь решимости. — Этот окружённый деревьями дом мы возьмём на копьё. Мне остаётся только дать приказ, чтобы это случилось. — Она выдержала паузу, давая словам дойти до его сознания. — У нас есть огнестрельные трубы, твоё же оружие. Есть те, кого ты сам учил из них стрелять, помнишь? Так что мы не уступаем тем, кто пленил моего мужа, ни в чём.

Овцын не хотел крови. Он чувствовал, что стоит на краю пропасти, что один неверный шаг — и он пересечёт ту невидимую черту, за которой назад дороги уже не будет. О красных линиях Дмитрий Леонтьевич сейчас не думал — эти образы всплывут позже, не в этом времени.

Но суть всех его мыслей сводилась именно к этому: как не переступить через ту границу, когда ты из офицера Российского флота превращаешься в мятежника, в предателя, в человека, поднявшего оружие против своих. Пусть даже эти «свои» держали его под арестом, пусть обошлись с ним несправедливо — но они всё ещё служили одному государю, одной империи.

И всё же… Он посмотрел на Нинуа, на её гордый профиль, на сжатые губы, на руку, лежащую на рукояти ножа. За её спиной стояли люди, готовые умереть по её приказу. А в крепости — его товарищи, такие же офицеры, матросы, люди, с которыми он готов был делить хлеб и опасности экспедиции. Ну если только не со Шбанбергом и его особо приближенным.

Что он выберет?

— Не надо крови, — сказал Дмитрий, и голос его звучал тверже, чем он ожидал. — Я знаю, о чём говорю. Если здесь прольётся кровь, то придут ещё многие из тех, у кого в руках будут стреляющие огнём палки, много палок. И такие большие палки, которые стреляют сразу многими камнями и убивают многих разом. Пушки. Они разнесут ваши селения в щепки, превратят в пепел всё, что ты любишь.

Он ждал, что прямо сейчас его Нинуа начнёт возражать, будет спорить, доказывать храбрость своих воинов, их готовность умереть в бою. Дмитрий даже усмехнулся про себя, представив их первую настоящую ссору — не влюблённые размолвки, а столкновение двух воль, двух взглядов на то, как должно быть. В этом противостоянии было бы что-то почти забавное, если бы не стояли за их спинами люди с оружием, если бы цена ошибки не измерялась человеческими жизнями.

Но девушка молчала. Она стояла с искренне озабоченным видом, задумчивая, брови слегка сдвинуты, губы поджаты — он узнавал это выражение, видел его, когда она принимала важные решения. Нинуа не возражала, она слушала, и это было удивительно. Воительница, которая только что готова была повести людей на штурм, вдруг стала просто женщиной, которая ищет совета.

— Я шла освобождать своего мужа, — наконец произнесла она, и в голосе её послышалась усталость, которую она так тщательно скрывала от своих воинов. — Но ты сейчас передо мной. Свободен.

Она помедлила, подбирая слова, и Дмитрий видел, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки.