Падение Левиафана. Часть 2 (СИ). Страница 21

— Да понимаю я это… — задумчиво, глухо произнёс сержант. Он опустился обратно на свою охапку листьев, словно силы разом оставили его. — Только кровь лить я не хочу. И уж не взыщите, ваше благородие, но русский человек для меня роднее, чем туземец, душою так и не принявший православия до конца. Крещён — это одно. А сердцем принял — другое.

— Коли крещение состоялось — значит, принял, — отрезал Овцын. — Таинство есть таинство. Или ты, Кузьмич, в силу его не веришь? — Он смягчил тон, присел рядом с сержантом на корточки. — А то, что батюшка ушёл с ними — это тоже о многом говорит. Отец Пантелеймон не дурак. Более тридцати лет он на флоте, четыре похода, Азовскую кампанию прошёл. И вот ушёл. К туземцам. Потому что увидел, что здесь творится.

Овцын помолчал, потом кивнул в сторону маленького окошка, затянутого промасленной бумагой.

— Нам с тобой ничего не говорят. Но даже в приоткрытое окошко я вижу — раненые есть среди солдатушек. Много раненых. Шпанберг атакует деревни, а туземцы дают отпор. И будут давать. Пока не перебьют всех до единого — или пока их самих не вырежут. — Он встал, выпрямился. — Заканчивать всё это нужно. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Хоть кого спасти. Тут хорошие люди живут. Люди!!!

Сержант долго смотрел на своего командира. Потом вдруг спросил — неожиданно, резко, прямо в лоб:

— Уж не убить ли господина Шпанберга вы собрались?

Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая. Только где-то далеко кричали чайки да плескалась о берег волна.

Овцын не отводил взгляда. Смотрел сержанту в глаза — честно, открыто.

— Нет, — произнёс он наконец. — Не убить. Я не убийца, Кузьмич. И не палач. — Он провёл рукой по лицу, по небритой щетине. — Я хочу его отстранить. Законно. Арестовать и отправить под конвоем в Охотск, а оттуда — в Санкт-Петербург. Пусть адмиралтейство разбирается. Пусть государыня решает. Но для этого мне нужны свидетели. Нужны союзники. Нужна сила. — Он сжал кулак. — И я эту силу получу.

— А если он первый в вас выстрелит? — тихо спросил сержант. — Если прикажет стрелять своим людям? Что тогда?

Овцын медленно выдохнул. Потом ответил — и в голосе его не было ни сомнения, ни страха:

— Тогда я буду защищаться. И отвечу. Но первым стрелять не стану. Даю тебе слово офицера.

Блудов молчал ещё с минуту. Потом кивнул — коротко, по-солдатски.

— Ладно, ваше благородие. Коли так — то я с вами. До конца.

На некоторое время даже Овцын задумался. Ведь это было бы хорошим решением вопроса — быстрым, окончательным, бесповоротным. Если бы Шпанберг внезапно умер — от болезни, от несчастного случая, от руки взбунтовавшихся туземцев — тогда старшим офицером оказался бы он, Дмитрий Леонтьевич. И, учитывая то, что никаких официальных обвинений или решений об аресте Овцына так и не последовало, всё встало бы на свои места. Просто и без лишних вопросов.

Мартын Петрович всё ещё хотел замять дело мирно. Овцын понимал это по тому, как осторожно датчанин себя вёл. Никаких официальных бумаг. Никаких рапортов в Охотск. Пока… все же «солому подкладывал» себе Шпанберг.

А пока «временная изоляция» непокорного офицера. Шпанберг, видимо, рассчитывал, что если немного посидит Дмитрий Леонтьевич в казённой избе, то придёт в себя, остынет — и можно будет потом поговорить спокойно, по-человечески. Найти компромисс. Поделить власть.

Но опять же — всё слишком затянулось. Месяц молчания, месяц унижения. За месяц компромиссы умирают. Остаётся только ненависть.

Овцын отогнал от себя тёмные мысли. Выдохнул. Посмотрел сержанту прямо в глаза.

— Я его убивать не буду. — Голос его звучал твёрдо, без колебаний. — И если у меня будет кто-то, кому я могу отдавать приказы — такого приказа не последует. Даю тебе слово.

— Мне? Чай не благородный я.

— Тут? Благородный. Еще в офицеры произведем тебя. По Колониальному Уставу Уставу можно…

На самом деле Овцын всё ещё надеялся на то, что его записка, переданная через представителя Тайной канцелярии, дошла куда надо. Пусть и ходят слухи о том, что Витус Беринг недостаточно решителен. Что он хороший мореплаватель и первооткрыватель земель, но как администратор никак не тянет — ибо не обладает должной жёсткостью там, где нужна жёсткость, и гибкостью там, где это необходимо.

Но Овцын уже знал — точно знал, — что в окружении Беринга есть человек, у которого имеется письмо от самой государыни. Разрешительная грамота. И в случае различных спорных моментов именно этот человек должен принимать решения или влиять на решения Беринга.

Кто именно — не знал никто. Даже тот представитель Тайной канцелярии, который был в отряде Овцына и который, будучи раненным, признался, что таковым является, — даже он не понимал, кто же за серый кардинал находится рядом с генерал-губернатором так называемых Заморских русских владений. Тень. Невидимая рука государя.

И если записка дошла — если тот Человек узнал, что здесь творится, — то, возможно, помощь уже в пути. Есть вероятность, что через месяц, два, придёт корабль с новыми приказами. С отстранением Шпанберга. С восстановлением Овцына в должности.

Но ждать месяц, два — это значит позволить датчанину укрепиться окончательно. Это значит смотреть, как гибнут люди. Русские, пусть и туземцы, новокрещёные.

Больше половины всего отряда Овцына уже после его ареста, было отправлено на Гавайи — якобы для усиления тамошнего гарнизона. А оттуда их должны были переправить в Охотск. И они могли бы сообщить нужное и кому нужно. Инициативные там были, не оставили бы своего командира.

Но всё это настолько долго! Туда — не менее месяца пути, даже на таких быстроходных бригантинах, которые сейчас всё больше начинают бороздить северную часть Тихого океана. Там ещё должно быть принято решение по поводу того, что делать с подобной ситуацией и как можно квалифицировать действия Мартына Петровича Шпанберга. Потом обратно нужно отправлять корабль с приказами. А в октябре заканчивается навигация в Охотске — порт замерзает. Запросто можно не успеть. И тогда ответа придётся ждать до весны. До апреля. Ещё полгода.

Полгода Шпанберг будет полновластным хозяином острова. Нет. Ждать нельзя.

Овцын повернулся к сержанту. Взгляд его был жёстким, решительным.

— Ты со мной? — спросил он в лоб, без обиняков.

Блудов медленно поднялся. Выпрямился, насколько позволяли старые кости. Усмехнулся — горько, устало, но без тени сомнения.

— Куда же я от вас, ваше благородие? — сказал он и демонстративно погладил левый бок, где под рубахой скрывались тёмные, почти чёрные синяки.

Овцына миновала ещё одна чаша унижения — его самого не били батогами. Но вот тех людей, которые стояли за него, били с особым вниманием. С особым усердием. Словно хотели через их боль достучаться до него, сломить его волю.

И это ещё больше не просто злило — это пробуждало внутреннего зверя, который до поры таился где-то в глубине души и сознания Дмитрия Леонтьевича. Холодного, беспощадного зверя, готового рвать глотки обидчикам.

Одного его солдата так забили до смерти. Ефрейтора Петра Сидорова. Двадцати трёх лет. Из крестьян Тверской губернии. Грамотного, толкового парня. Овцын сам его в унтер-офицеры прочил. Избили за то, что тот отказался плевать. Ну и не выдержал экзекуции, как другие.

Шпанберг устроил показательную «проверку лояльности» среди солдат Овцына. Собрал их всех на плацу, бросил на землю какую-то грязную тряпку и велел плюнуть. Якобы это портрет «предателя Овцына». Не портрет, конечно, ибо художников тут не было. Но имя написано Большинство плюнули — не разобравшись, испугавшись, а то и вовсе не умели читать. Но Сидоров подошёл ближе, всмотрелся — и отказался. И его забили насмерть. При всех. Чтобы другим неповадно было умничать.

И даже то, что Шпанберг за этот месяц ещё двоих солдат забил до смерти — из тех, которые были в роте его самого, — нисколько не оправдывало случившегося в понимании Дмитрия Леонтьевича. Трое мёртвых. Трое верных Престолу и Отечеству людей. Трое, кто поверил ему, пошёл за ним — и умер за это.