Падение Левиафана. Часть 2 (СИ). Страница 19

Впрочем, больше всего его изматывала не физическая боль, не затёкшиеся от безделья конечности. Самым главным, что не давало покоя лейтенанту, было чувство безысходности, унижения, всё ещё неиссякаемого желания что-то изменить — но при этом не иметь никаких возможностей для этого. Словно загнанный в угол зверь, он мерил шагами своё жалкое пространство, сжимая и разжимая кулаки.

Больше месяца заточения. Тридцать четыре дня — как с издёвкой повторял новый хозяин острова и временный управляющий всей Гавайской губернией. Тридцать четыре дня «воспитания» неуёмного офицера, «забывшего», что он служит Его Императорскому Величеству во флоте Российской империи.

Подобного рода воспитательный процесс был начат человеком, который сейчас наводил новые порядки на острове — такие, с которыми лейтенант Овцын смириться никак не мог. Даже если бы это стоило ему жизни. Человеком, который напрямую помешал свадьбе Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Мартын Петрович Шпанберг. Относительно молодой, но уже наделённый здесь, на островах, почти безграничной властью. Будучи товарищем — то есть заместителем — самого Витуса Беринга, он наводил собственные порядки. Жёсткие. Беспощадные. И совершенно недопустимые с точки зрения человеческой совести.

На острове развернулась настоящая война. Русские против русских не воевали, но новые подданные, давшие присягу русскому императору, действительно, воевали против других подданных императора. Туземцы против пришлых.

— Ваше благородие, да не кручиньтесь вы так! — тихо проговорил из своего угла сержант Блудов, сидевший на охапке тех же пальмовых листьев. — Удалось же вам передать в Охотск письмо обо всём, о том, что здесь творится. Там разберутся. Государь не оставит такое безнаказанным.

Он говорил с уверенностью человека, который всю жизнь верил в справедливость начальства. Наивная, почти детская вера старого солдата. Или нет? Хитрость?

Сержант Иван Кузьмич Блудов был из тех, кто безоговорочно поддержал своего командира Дмитрия Леонтьевича. Когда тот, поняв, что происходит, и какова истинная политика Шпанберга, стал не просто критиковать его действия, а даже ездить на места — на те погосты, которые были расставлены теперь почти по всему острову. И уже своей волей, властью лейтенанта, отдавать новые приказы, вводя в полное сомнение все подразделения русских оккупационных сил, что размещались в этих погостах и небольших острожках.

Маленькие остроги, состоящие внутри из нескольких хижин, а снаружи окружённые лишь частоколом, росли по всему острову как грибы после хорошего дождя. Шпанберг именно таким образом рассчитывал на то, что остров Ситка будет полностью подчинён русскому командованию в самое ближайшее время. Железной рукой. Огнём и мечом, если понадобится.

Овцын остановился, обернулся к сержанту. Лицо его было бледным, осунувшимся — за месяц заточения он заметно похудел.

— Кузьмич, ты бы на моём месте успокоился? Пошёл бы на соглашение с этим изувером? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что сержант невольно опустил глаза.

За месяц пребывания в одной, можно сказать, тюремной камере Дмитрий Леонтьевич и Иван Кузьмич, можно сказать, что даже породнились. По крайней мере, испытывали друг к другу искреннее уважение — несмотря ни на какие сословные предрассудки. Офицер и сержант. Дворянин и солдатский сын. Здесь, в четырёх стенах, эти различия стёрлись.

Блудов поднял на лейтенанта усталые, но всё ещё твёрдые глаза:

— Я уже не молод, господин лейтенант. Но скажу вам так: за своё всегда нужно бороться. Иначе ты не получишь ничего, а будешь лишь смотреть на то, как всё то, чего ты хотел, досталось другим — шальным и решительным. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я полжизни прослужил. Ждал вольную. Ждал землю. А теперь вот сижу здесь, в этой конуре, за то, что пошёл за честным человеком. И не жалею, ваше благородие. Не жалею ни капли.

Дмитрий Леонтьевич подошёл к единственной лавке у стены и медленно присел на неё. Доски прогнулись под его весом. Вид у него был крайне задумчивый — брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы сплелись в замок, побелели костяшки.

Не нужно было даже досконально знать характер лейтенанта Овцына, чтобы понять: он на что-то решается.

Снаружи послышались шаги. Охрана менялась. Грубые голоса, смех. Потом снова тишина — только шум прибоя да крики каких-то экзотических птиц.

Овцын поднял голову. В глазах его вспыхнуло что-то твёрдое, решительное.

— Кузьмич, — проговорил он тихо, но отчётливо. — Готовься. Сегодня ночью мы отсюда уходим.

— Против своих же?

— Сегодня уходим! — жестко сказал Овцын.

От автора: Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 9

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

— Нет, ваше благородие, даже не вздумайте! — Сержант Блудов резко поднялся с места, пальмовые листья зашуршали под ним. — Выйдете против Шпанберга в открытую — и уже не отмыться будет. Разве вы не понимаете?

Сержант разгадал причину задумчивости своего командира. Или, вернее, бывшего командира — так как Шпанбергу удалось отстранить Овцына от всех дел. А когда Дмитрий Леонтьевич посмел — в небольшом, но всё же офицерском собрании, состоящем, правда, всего из пяти человек, два из которых были он сам и Шпанберг, — вызвать прибывшее начальство на дуэль, Мартын Петрович решил «остудить» молодого, излишне пылкого и, по его мнению, абсолютно неразумного и слишком мягкого по отношению к туземцам Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Вот только это «остужение», ну или «воспитание» затянулось — и по времени, и по сути.

За месяц заточения стало ясно: Шпанберг не собирается выпускать своего противника. По крайней мере, не раньше, чем укрепит собственную власть на островах настолько, что никакие протесты уже не будут иметь значения. А там, глядишь, и в Охотске, и в Санкт-Петербурге разберутся, кто прав, кто виноват. Победителей не судят.

Мартын Петрович был полной противоположностью Дмитрия Леонтьевича. Если последний выстраивал отношения со своими подчинёнными — да и с туземцами — на основе какого-то взаимопонимания, видел в людях людей, то Мартын Петрович был жёстким, а порой и откровенно жестоким. Для него существовало только две категории: повинующиеся и бунтующие. Первых он терпел. Вторых — ломал.

Датчанин на русской службе, Шпанберг был втиснут в Первую Камчатскую экспедицию — уже сейчас называемую Американской — в самый последний момент формирования списков. Причём вписан с нарушением многих правил и установлений.

Ниже стояли подпись и печать генерал-адмирала Крюйса. Правда, не было росписи и печати самого государя — но та появилась позже. К генерал-адмиралу государь за объяснениями по поводу списков не обращался — видимо, счёл их достаточно убедительными. Или просто положился на опытность старого, но, как оказалось, весьма деятельного и в свои годы всё ещё энергичного высшего флотского офицера.

От Мартына Петровича избавлялись. Избавлялись за его крайне жёсткий характер, за методы, которые даже в суровом флоте считались чрезмерными. Если для других капитанов кораблей телесные наказания стали после реформирования скорее исключением, чем правилом, то для Шпанберга — обыденностью. Килевание — когда провинившегося матроса протаскивают по верёвке под килем корабля, и часто эта «воспитательная мера» приводит к смерти несчастного — было уже под запретом. Но Шпанберг проводил его изрядно даже после того, как его официально запретили. Матросы боялись его как огня.

Возможность скандала в Кронштадте замяли. Тем более что в экспедицию на Камчатку не так чтобы горели желанием ехать хоть сколько-нибудь разумные флотские офицеры — даже с учётом того, что участие в подобной экспедиции сразу же повышало на один ранг чин офицера. Край света, дикие племена, холод, неизвестность. Находились смельчаки — но их было мало.