Князь плесковский (СИ). Страница 8

Ну а как иначе назвать тех, кто едет по дороге к вражескому укреплению, даже на потрудившись взять в руки щиты.

Пожалуй зря я усомнился в словах Тулба, что они половину могли еще на дороге положить. Так себе вояки.

Зато их лидер опознавался сразу.

По понтам: шлему с вызолоченной стрелкой и роскошному желтому плащу с меховой оторочкой, закрывавшему половину конского туловища. Богато и бесполезно с защитной точки зрения.

И лидер этот поехал прямо к воротам. Ничуть не смутился ни несколькими шлемами на стене у ворот, ни тем, что ворота эти закрыты, несмотря на дневное время.

Храбрец или дурак?

— Хорошая у него лошадка, — негромко произнес Вихорек, стоявший рядом со мной на полутораметровой площадке за частоколом, который в принципе неплохо было бы подновить: бревна пошли трещинами. — Можно я ее себе возьму?

— Там видно будет.

Я оглядел эстов повнимательнее и понял, что их недооценил. Серьезные бойцы.

Для эстов во всяком случае: у половины даже мечи имелись.

Всадники подъехали к воротам почти вплотную. Будь у нас под рукой пара горшков с кипятком или смолой, могли бы сделать им горячо.

— Эй там! — закричал один из спутников лидера на словенском. — Открыть и впустить господина!

Господина чего, интересно?

Ладно. Признаков осмысленной враждебности (понты не в счет) эсты не проявляют. Значит, поговорим.

Я спустился по лесенке на землю.

Детали мы оговорили заранее. Мне тут же подвели Ворона.

Хускарлы выстроились за мной в недлинную линию. Пешие.

Все это время снаружи противно надрывался эст. Ладно, если он так настаивает, можно и открыть.

Неожиданно, да? Ты приехал воспитывать смердов, а тут воины. Целый десяток бойцов.

Или — всего десяток?

Лидер смутился. Ненадолго. Оценил численность и решил, что за его спиной сил побольше.

Совсем не умеет считать паренек.

— Ты кто таков? — через губу процедил он, глядя на меня.

Как грубо. Не только считать не умеет, но еще и воспитание хромает. Ты приехал, тебе и представляться.

А он моложе, чем я думал. Вместо бороды пушок белесый сантиметровой длины.

Дорогого плаща на мне не было. Но нынче не сумерки — белый день. Солнышко стоит высоко и светит так ярко,что даже в доспехах уже жарковато. И эстский вьюнош эти доспехи видит отчетливо. И шлем красивый, и броньку золото-серебряную и прочие детали, которые о моем статусе говорят однозначно. Я еще и руки на конскую холку положил так, чтобы толстые золотые браслеты были видны.

— Ты у меня спрашиваешь? Ты? У меня?

Нахмурился щегол. Изобразил угрозу: послал коня в ворота, мне навстречу. Да еще и руку положил на оголовье меча. Левую руку. Красавец. Нет, возможно, он левша. Но даже если и так. Ему же не пешего обратным хватом бить. Он меня, всадника, пугать собрался. Толковей было бы копье, которое у за спиной торчит, взять наизготовку. Или хотя бы щит от седла отцепить.

А конь у него и впрямь неплохой. У Вихорька глаз наметанный. Боевой конь, злой. Уже на моего Ворона косит агрессивно.

— Я — Тармо! — заявил эст. — Меня все знают! Что ты делаешь на нашей земле, чужак-норман?

— Чужак? — Я усмехнулся. — Нет, эст, это ты чужак, а я здесь князь. Ульф Хвити мое имя. Улав Белый Волк по-здешнему. Ты этого не знал и потому за дерзость твою верегельд невелик будет: гривна с твоей шеи. Будет тебе урок, раз папка тебя не научил, как со старшими правильно разговаривать.

— Невелик? Гривна моя?

Я сумел его удивить, похоже. Что ж, поясню и это.

— В гривне твоей и марки серебра не наберется, но как я сказал: ты не знал, с кем говоришь, потому наказание будет легким.

Короткая планка шлема не помешала мне видеть, как раздуваются ноздри эста. Гневаться изволит молодой человек. Но пока держит себя в руках. Я с самого начала решил: убивать и его и остальных эстов без повода не буду. Не то, чтобы я боялся пролить кровь. Знаю я таких ребятишек, как эти. Уважают они только силу. Хотя где иначе? А потому если опомнятся, то я их даже отпущу.

— Снимай гривну и проваливай, — добродушно произнес я, игнорируя ярость Тармо, которого «все знают». — На первый раз я вас отпускаю, на второй — накажу.

И послал Ворона вперед, сокращая дистанцию.

Тоже демонстрация силы.

Он не понял. У него за спиной — двадцать три всадника подтянулись, а десятка моих хирдманов осталась стоять.

То есть я вроде бы один, а их вон сколько.

Кое-кто из эстов тоже так посчитал. Один опустил в боевое положение копье, другой извлек и меч и положил его поперек конской холки. Щиты у всех, кроме самого Тармо, уже в боевом положении. Красивые щиты. Цветные.

— Где наши люди? — процедил Тармо. — Я пришел за ним. Где они… князь?

Акцент его усилился. Слова разбирались с трудом.

— Можешь звать меня конунгом, — я перешел на тот диалект языка викингов, который понимали все обитатели Балтики, независимо от племенной принадлежности, но на всякий случай я подбирал фразы попроще: — Твои люди разбойничали на моих землях. Теперь они — мои холопы. Те, кто жив. Хочешь их выкупить? Не возражаю. Если у тебя нет денег, привезешь. Я подожду. Сейчас слушаю твои предложения.

— Мое предложение — ты освобождаешь их! Немедленно! И убираешься отсюда! Немедленно! — Он аж слюной брызгал от ярости, но все же держался. Хамил, но не оскорблял. Мне он уже почти нравился. Уверен, что сильнее, но в драку не лезет. Пытается словами продавить.

— Ты смешной, — заявил я, подъезжая еще ближе и успокаивающе поглаживая левой рукой Ворона, который очень хотел показать жеребцу эста, что он, Ворон, — главный.

И мне, похоже, стоит показать, кто тут главный. Потому что ну не может он не видеть, что класс у нас куда выше, чем у его молодежной банды.

— Я — смешной⁈

— А как иначе оценить то, что ты делаешь? Ведешь себя так, будто за твоей спиной сотенный хирд, а не кучка юнцов с копьями. Указываешь мне, князю, на моей земле. Ты, должно быть, настоящий храбрец. Обычно вы, эсты, отважны, только когда вас втрое больше, а когда сила не за вами, трусливо лижете сапоги настоящим воинам. Трусливое племя, — я делал вид, что не замечаю, как он скрипит зубами. И зря. Я ведь правду сказал. Ну почти правду. А о Тармо — только хорошее.

— Ты не такой, Тармо, я это вижу. Ты, быть может, даже вызвал бы меня на хольмганг, если бы я позволил…

Не слушает. Ярится. Рот разевает совсем по-рыбьи. Дыхание сперло от злости?

Ну пес с тобой. Не хочешь по-доброму, и хрен с тобой.

— Вызвал бы, если бы я позволил, — спокойно продолжаю я, теперь уже сознательно провоцируя и следя боковым зрением, как пальцы эста тискают рукоять меча.

Его соратники тоже меня слышат. И тоже изволят сердиться и желать мне нехорошее. Дурни небитые. Пучок таких отдам за одного моего дренга. Они — не моя забота.

Моя — Тармо. Он вот-вот взорвется. Нужна лишь самая малость. И я ему эту малость сейчас дам.

— … Если бы я позволил. Но кто ты такой, чтобы я с тобой бился? Юнец, славный лишь тем, что нацепил пояс воина и красивый плащ? Я всего лишь с тобой беседую, а ты уже трясешься от страха.

Трясся он не от страха, а от гнева. Но тем обиднее.

Упала планка. Выкрикнув что-то невнятное, Тармо выхватил меч. Неловко, потому что левой рукой. Я не мешал. Даже дал ему возможность перехватить оружие в правую руку, а потом хлопнул Ворона по шее и тот наконец-то сделал, что хотел: хватанул эстова жеребца за ухо. Тот вызов принял и взвился на дыбы, заслонив меня от эста с копьем и вынудив своего всадника ухватиться за луку седла.

Эту руку я ему коротким взмахом Слезы и надрубил. Мог бы и вообще отсечь, но пожалел. Глупый, но храбрый. Да и в переговорах такой пленник пригодится.

Тармо свалился наземь. Эст, который уже почти метнул в меня копье, схлопотал стрелу Зари в шею, а потом копье Оспака, ударившее в грудь, вынесло эста из седла.

Тот, что с мечом, заорал и рванул меня убивать.

Но не убил. Потому что умер. Бронебойные стрелы с расстояния в ничтожные двадцать-тридцать метров даже бронную тушку прошивают до позвоночника и дальше.