Порочные желания (ЛП). Страница 62

Она выходит из палатки, наверное, чтобы вымыть руки или найти папу. Остальные тянутся за ней. Мужчина не один, но на него больше никто не обращает внимания.

Я выползаю из-за ящиков, стараясь не издать ни звука. Слон болтается на одной руке, задевая лапой мою голую икру. Я медленно подхожу к койке. Мужчина кажется спящим, но я понимаю, что это не так. Его веки подрагивают. Дыхание слишком идеальное.

Я останавливаюсь у края койки.

— Мне жаль, что Вам больно, — шепчу я.

Его глаза приоткрываются, совсем чуть-чуть. Уголок рта приподнимается, словно он хочет улыбнуться, но ему слишком больно. Он молчит.

Я прижимаю слона крепче.

— Моя мама Вам поможет. Она очень хорошо чинит людей.

Он медленно кивает один раз.

Я протягиваю руку и кладу слона на койку рядом с его плечом.

— Можете подержать его немного, если хотите. Он смелый. И мягкий. Я заберу его, когда Вы совсем поправитесь.

Мужчина не шевелится, но переводит взгляд на игрушку.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — говорю я, радуясь, что знаю, как сказать это на его языке.

Мужчина едва заметно шевелится и медленно выдыхает.

— Ты напоминаешь мне мою дочь.

Я улыбаюсь.

— У Вас есть дочка?

— Была, — бормочет он. — Она тоже была смелой. Маленькой. Доброй.

Я киваю, не зная, что ответить. Смотрю на свои пальцы, всё еще немного липкие от манго, которое я ела раньше, и сжимаю их крепче.

— Она работала на шахтах, — говорит он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать. — Ей там было не место. Но они отправили ее туда. Туда, где… забыли о ней.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но от грусти в его голосе у меня щемит в груди. Я пододвигаю слона поближе к нему.

— Она любила животных?

Он издает надломленный смешок.

— Она любила сказки. В своих сказках она сделала бы тебя героем.

— Я не герой.

— Ты отдала своего слона, — шепчет он, и его веки снова смыкаются. — Для меня ты — герой.

Воспоминание начинает бледнеть, его края размываются, и когда я моргаю, тепло Уганды исчезает. Брезентовая палатка растворяется. Запах пыли и дезинфицирующего средства испаряется.

Игрушка по-прежнему прижата к моей груди. Годы потрепали ее, но вес остался прежним.

Я рассеянно провожу большим пальцем по животу, машинально очерчивая выцветшее пятно. То же самое проделываю с маленьким хвостиком, как вдруг нащупываю торчащую нитку возле задней лапы. Слегка дергаю за нее, ожидая, что она оторвется, но она не поддается.

Нахмурившись, я подношу слона поближе к свету. То, что я приняла за разошедшийся шов, оказывается… стежками. Небрежными, но сделанными намеренно. И черными. А не серыми, как остальная часть игрушки.

Хирургическая нить.

Я медленно поворачиваю слона в руках, снова проводя пальцами по шву. Стежки не бросаются в глаза, если не присматриваться. Но они там есть.

Смотрю на Призрака. Он молча сидит рядом и наблюдает. Всегда наблюдает.

— Что там, Док?

— Не уверена.

Я кладу мягкую игрушку на колени головой вниз и изучаю шов. Сделано непрофессионально. Расстояние между стежками неровное, натяжение разное. Тот, кто зашивал, не пытался сделать аккуратно — лишь достаточно незаметно, чтобы не привлекать внимание.

— Не помню, чтобы это здесь было, — бормочу я. — Нить хирургическая. Может, я порвала слона в детстве и отдала маме? У нее были такие нитки, но… у нее был и навык. Ее стежки были бы аккуратными и ровными.

Но я не помню, чтобы когда-либо его рвала. Ни разу. Вообще никогда.

— Я бы заметила дырку, — тихо говорю я. — Если бы она тогда там была. Я годами обнимала эту игрушку каждую ночь. Спала с ней. Везде таскала с собой. Единственный раз, когда мы с ней разлучились — это когда я отдала ее одному из маминых пациентов, потому что думала, что он умрет. К сожалению, так и вышло.

Призрак подается вперед, опираясь предплечьями о бедра.

— Думаешь, это он распорол игрушку?

— Не знаю. Не знаю, зачем бы ему это понадобилось. В этом нет смысла. Разве что…

Бросаю взгляд на Призрака. Он смотрит на меня с тем же непроницаемым лицом, с каким обычно продумывает очередной план.

Его взгляд опускается на слона у меня на коленях, затем снова возвращается к моим глазам. Без единого слова он берет нож с тумбочки. И протягивает его мне рукоятью вперед. Его пальцы касаются моих, когда я забираю оружие.

Я смотрю на слона, пульс учащается. Ткань мягкая, истончившаяся за годы от того, что ее слишком сильно сжимали, плакали в нее, перевозили с континента на континент.

Прижимаю кончик лезвия ко шву, прямо под грубой черной ниткой, и делаю надрез. Нить поддается с тихим щелчком, петелька за петелькой. Я продолжаю, пока ткань не расходится настолько, чтобы внутрь пролезли пальцы.

То, что лежит внутри, холодное. Твердое. С острыми краями.

Цепляюсь за край прорехи и раздвигаю ее шире. Что-то блестит на свету. Запускаю руку внутрь и вытаскиваю предмет.

Неограненный, неотшлифованный бриллиант.

Моя рука начинает дрожать. Я снова запускаю её внутрь и нахожу ещё один. И ещё один. И ещё один. Всего пять, завёрнутых в пожелтевший кусок марли, потемневшей от времени.

Прошел двадцать один год, если быть точной.

Я смотрю на них, а мысли одна за другой лихорадочно проносятся в голове, все одновременно.

— Это те самые пропавшие бриллианты.

Я держу в руках то, ради чего Стэнтон убил моих родителей.

И всё это время они были у меня.

Призрак подается вперед, не сводя глаз с камней, поблескивающих на моей открытой ладони.

— Думаешь, твои родители знали?

Медленно качаю головой; тяжесть этой правды бьет по мне сильнее, чем я ожидала.

— Нет. Если бы знали, они бы отдали их… чтобы защитить меня.

Призрак коротко кивает, словно и так это знал. Словно просто хотел, чтобы я произнесла это вслух.

Опускаю взгляд на камни в своей руке.

— Думаешь, этот человек — мамин пациент — был контрабандистом? И пострадал в процессе?

Призрак пожимает плечами.

— Смотря как посмотреть.

Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти тот момент, четкий и размытый одновременно. Голос мужчины. То, как он истекал кровью. То, как мама прониклась состраданием, увидев его, но не смогла скрыть растерянность, на мгновение мелькнувшую на ее лице. В детстве я думала, это из-за его ран.

А не из-за его рук.

— У него были грубые ладони, — бормочу я, открывая глаза. — В шрамах. Мозоли на пальцах и ладонях. Но глубокие, не от сельскохозяйственных инструментов. Как будто он работал с камнем.

Призрак склоняет голову набок.

— Вдавленные следы на коже?

— Да. Как от отбойного молотка или дробления камней. — Я тоже склоняю голову. — Ты уже такое видел?

— В местах принудительных работ. У них у всех одинаковые руки. Волдыри на одних и тех же местах. Как почерк. — Его тон мрачнеет. — И такие глубокие мозоли появляются только тогда, когда у тебя нет перчаток. Или выбора.

Обхватываю себя за живот, борясь с подступившей тошнотой.

— Мама говорила что-то о шахтах, где добывают кровавые алмазы. Она знала, что они поблизости. Но думала, мы достаточно далеко, чтобы избежать опасности.

Призрак с шумом выдыхает.

— Она ошибалась.

Киваю, сердце гулко стучит.

— Тот человек не просто пострадал. Он сбежал. Скорее всего, от людей Стэнтона.

— И спрятал бриллианты в твоей игрушке, — заканчивает Призрак, — потому что знал: они найдут его быстрее, чем он успеет поправиться.

— Он сказал мне, что его дочь работала на шахтах перед смертью. — Сглатываю, во рту пересохло. — Ему больше незачем было жить, и он понимал, что не выкарабкается. Может, он посчитал эти бриллианты платой за мамину доброту.

Призрак снова замолкает, но его рука находит мою, обхватывая пальцы, всё еще сжимающие завернутые в марлю камни.

— Стэнтон, должно быть, понял, что они пропали, — шепчу я. — Отследил их до того района. До моих родителей. И до меня.