Никаких понедельников. Страница 5

Однажды в автобусе по дороге домой я сказала маме: «Баба Мари меня не любит», – а мама ответила: «Она и не обязана тебя любить. Тебе и так везет. Совершенно не обязательно, чтобы все тебя любили». Я плакала и восклицала: «Но я не хочу, чтобы мне везло! Я хочу, чтобы баба Мари любила меня». А она отвечала: «Хочешь – не значит получишь». Раньше взрослые часто так говорили детям. Потом мама добавила, что я слишком жадная. Я думала, она сердится, что я попросила посыпать мне хлеб сахаром, и не понимала, что речь идет о любви.

Когда мужчины в клубе говорили о тех бойцовских петухах по имени Дэйв, с белой полосой, нарисованной на хвосте, я внезапно вспомнила одно высказывание отца. Мы с ним вышли во двор, он пересаживал одного из Дэйвов в отдельную клетку, потому что остальные петухи нападали на него и клевали, пока не появились проплешины. Папа капнул немного растворителя на тряпку и осторожно стер последнюю белую полосу с хвоста Дэйва. Сказал:

– Я оставляю метку ненадолго, на пару дней, потому что птицы не переносят особей с дефектом. Любое отличие – и они сбиваются в стаю и атакуют. Это дурачье же не знает, когда придет их очередь, когда у них появится такая же метка.

– Тут дело в разведении бойцов, – объяснял он. – Все думают, что они такие хитрожопые, все что-то вынюхивают, пытаются подловить меня на каких-то фокусах. Но это не имеет отношения ни к специальным диетам, ни к прочему говну. Все гораздо проще. Надо заложить семена ненависти в их сердца. – Он погладил хвост птицы и поместил ее в боковую клетку. Другие взлетели на проволоку, пытаясь добраться до нее, а петух расправил крылья и выпятил грудь, готовый убивать. Папа с грохотом опустил крышку клетки. – Семена ненависти, – повторил он, похлопывая рукой по сетке.

Затем он поднял четыре яйца, которые мы забрали от несушек, положил два в карман куртки, а остальные два зашвырнул в дальнюю живую изгородь.

– Я знаю, чем мы поужинаем, – сказал он, потом взял меня за руку и не отпускал до самого дома.

Возможно, это случилось именно в тот день, или в любой другой день, но я запомнила именно яйца на ужин. Раньше, кажется, за столом стояли четыре стула, но потом оказалось, что их осталось только два. Мама сделала на сиденья чехлы из старых красных школьных платьев с белыми полосками. Один стул предназначался для меня, второй – для папы. Понятия не имею, когда исчезли остальные стулья. Возможно, их никогда и не существовало. Мама вынула сварившиеся вкрутую яйца из кастрюли, отрезала верхушку у моего яйца и посыпала солью и перцем. Срезанная часть лежала на блюдце рядом с ней, такая маленькая белая вершинка с едва заметным пятнышком желтка. Мама положила маленький кусочек масла в мое яйцо, и я увидела, как папа внимательно посмотрел на нее, когда она принесла мне яйцо без этой верхней части.

Он смотрел и смотрел на нее, пока она не опустила взгляд. Он продолжал сверлить ее глазами, и она вернулась к кухонному столу, принесла эту срезанную верхушку и положила на мою тарелку. После этого он вновь уставился в стол и начал есть. Я не знала, что делать с верхней частью яйца. Чувствовала смущение и стыд, но не понимала почему. Мне даже жарко стало. Я не знала, отдать ли маме этот срезанный кусочек. Я понимала, что сейчас увидела то, чего не должна была видеть, что-то нехорошее. Присматривалась к матери, стараясь понять, в чем дело, но тут отец сказал: «Ешь свой ужин, Стеф. Все съедай. Будь умницей. Я люблю чистые тарелки». Меня всегда хвалили, если на тарелке ничего не оставалось. Только много лет спустя я задумалась, не отдавала ли мама эту срезанную часть яйца моей сестре.

Игра в заразу

Ничего такого особенного я не имею в виду, но дело в том, что за несколько недель до похорон я немножко сдвинулась по фазе. Стала грубить клиентам. Говорила им, что их одежда ужасна. Ну то есть не прямо такими словами, но примерно следующее: «Вот ваше пальто. Хотя ради такого можно было и не заморачиваться». Или: «А на свадебных фото это платье нормально получилось? Да? Ну хоть что-то».

Пришлось идти в кабинет Эндрю, на ковер. Слово «кабинет» звучит весьма громко применительно к уголку склада, где он загородил свой пластиковый стол импровизированной стеной из книжных стеллажей.

– Тебе вообще нормально здесь работать? – спросил он меня.

– Да, а что?

– А то. Некоторые клиенты жалуются, что ты грубишь.

– Зануды говноротые!

– Если не хочешь брать отпуск, можешь пока поработать на складе.

– Я тебе который месяц долдоню, что предпочитаю работу на складе. Уже даже все курсы прошла.

– Тогда решено. Или ты хочешь в отпуск?

– Оплачиваемый?

– С учетом того, что ты тут работаешь меньше трех лет, тебе положен половинный оклад, но можно взять часть ежегодного отпуска. У тебя еще два с половиной дня остаются до апреля.

То есть он подсчитал, что менее трех лет. А потому что, когда всё вдруг закрыли, то сотрудников просто уволили без выходного пособия, а потом – сюрприз-сюрприз! – компания открылась опять, и нам пришлось заново устраиваться на прежние должности, теперь уже по нулевым контрактам, без льгот и опять на минималку.

– Ладно, тогда пойду на склад, – сказала я. – Мне нужны деньги.

И так было не только на работе. Дома я постоянно просыпалась среди ночи, потому что слышала снизу жалобный скулеж пса, Лестера, он просился на улицу. Хотя я не брала собаку к себе домой. Она жила у Трога. Никогда даже не бывала в моей квартире. Но я просыпалась от собачьего плача, бесконечного высокого и протяжного звука. Я слышала, как псина царапала дверь снизу или стучала лапой по стене. Я оставляла дверь спальни открытой всю ночь, чтобы не слышать этого царапания о косяк, но звук все равно повторялся снова и снова.

Я просыпалась и продолжала слышать этот шум, так что вставала обойти кухню и ванную комнату, проверяя каждый уголок, хотя знала, что никого там нет. А когда засыпала вновь, наутро едва могла продрать глаза. Мне казалось, что я готова была весь день дрыхнуть. Так что по ночам приходилось особенно сложно.

Всегда найдется какой-нибудь идиот, который начнет рассказывать тебе о перерождении после смерти. Он скажет: умерший вернулся к тебе, скажем, в облике птицы, или ежа, или какого-нибудь другого существа, которое смотрит на тебя и ждет дальнейших перемещений, как будто в виртуальной комнате ожидания в зуме перед входом в рай, где все сидят в образах маленьких животных, дожидаясь разрешения войти.

Я вернулась в его дом забрать кое-какие вещи, но действовать пришлось быстро. Ассоциация домовладений хотела вернуть жилье себе. Там и забирать-то особо нечего было. Я сложила собачьи миски и всякую мелочь для Лестера в одну сумку, чтобы отнести ее Трогу, а вторую набила тарелками и посудой – моими, в которых я приносила отцу еду и которые остались у него. Взяла стоявшее на телевизоре фото мамы. Коробку с нашими документами. Среди свидетельств о браке и рождении лежала наша с Каролин школьная фотография, сделанная еще в началке. Дурацкие косички и кривые челки. Мне на этом снимке лет шесть, потому что передних зубов нет, а вот у Каролин резцы уже выросли, причем с типичной картрайтовской щербинкой. Мы обе одеты в вязаные красные кардиганы и серые юбки. С виду – дети как дети.

По какой-то причине я представляла себя чудовищно толстым ребенком, уродливой эгоисткой, вечной заразной «сифой» в любой игре, плохой сестрой. Но теперь, глядя на фотографию, я удивилась, увидев двух обычных сестричек в одинаковой школьной форме, улыбающихся в камеру. Больше всего поразило сходство наших лиц. Я думала, мы будем выглядеть, словно существа с разных планет.

Это практически единственное, что сохранилось в моем новом доме от прежней жизни. Когда я переехала в новое жилье, у меня были лишь пакет кухонных принадлежностей из благотворительного магазина да пальто, которое вообще-то даже не мое – я спала на нем прямо на полу, – пока я не зарегистрировалась на «Отдам даром» и не оплатила доставку матраса. Теперь же квартира выглядит чудесно. Рядом с нашим школьным снимком стоит фото двоих сыновей Каролин. Если посмотреть на эту инсталляцию на комоде, можно подумать, будто у меня нормальная семья. Будто я прямо перешла от наличия сестры к наличию племянников, и все это легко и играючи.