Воин Сидона. Страница 5

– Конечно. Оказав помощь князю Ахемену, я отправлюсь назад в родной город.

– Тогда не вижу никаких препятствий. Каждый день, что певица будет в твоем сопровождении, ты должен обращаться с ней достойно. Понимаешь? Делить с ней пищу и так далее. Побои допустимы, но только в разумных пределах и без вреда здоровью. Она имеет право покинуть тебя, если ее содержание окажется хуже твоего.

Муслак кивнул.

– Вернув ее, ты больше ничего не будешь должен, поскольку плату вносишь наперед. Впрочем, если остаешься доволен, то певицу по обычаю можно чем-нибудь одарить.

– Одарю, – пообещал Муслак. – Чем-нибудь славным. Послужив вашему сатрапу, я хорошо набью кошель.

– Он не наш сатрап, пурпуровый человек, – нахмурился жрец.

Муслак пожал плечами:

– Так и не мой тоже. Однако мы исполняем его приказы, как и вы.

– Желаешь прослушать певиц?

Муслак кивнул.

– Сперва я должен взглянуть, какого цвета у тебя золото, – сказал жрец.

Муслак вытряхнул на ладонь несколько монет из мошны.

– Одну из этих, – показал жрец.

– Целый дарик? Жирновато!

– Ты привык торговаться, – заметил жрец, – и делаешь это лучше моего. Вот только я торговаться не намерен. С тебя одна из этих монет, да и то я еще должен подумать.

– Ты же сам говорил, что вдоль реки есть еще шесть других Хатхор, – возмущенно напомнил Муслак.

Жрец улыбнулся:

– Ну так плыви к любой из них. Я тебя не держу.

Муслак резко развернулся и пошел прочь. Я очень неохотно, памятуя о том, что говорила богиня, последовал за ним. Однако у самого выхода в передний двор Муслак встал и обернулся.

– Один дарик? – уточнил он. – Цена окончательная?

Жрец и бровью не повел.

– Если только не пожелаешь одарить певицу чем-то по возвращении, – напомнил он. – Хотя это не обязательно.

– Ну хорошо, – сдался Муслак. – Показывай их. – Жрец протянул руку. – Заплачу́, посмотрев певиц, – добавил Муслак.

Жрец покачал головой и продолжил тянуть руку.

– А если мне ни одна не понравится?

– Получишь свои деньги назад, – пообещал жрец.

За все время он не проявил ни злости, ни азарта; в его глазах не было ни капельки отвращения или страха, за что я проникся к нему уважением.

– Твоя взяла, – снова уступил Муслак.

Монета перекочевала из рук в руки. Жрец с улыбкой отошел к висевшему у стены маленькому гонгу и дважды ударил в него. Затем вернулся к нам.

– Как насчет тебя, Левкис? – ухмыляясь, спросил Муслак. – Себе певицу взять не желаешь?

Я покачал головой.

Вскоре послышались приглушенные голоса и шелест босых ног по каменным плитам. К нам вышло пять девушек. Все миловидные, со стройными ножками и упругими грудями. Каждая носила черный парик, как и любая женщина в этой земле (за исключением самых бедных). Две прихватили с собой музыкальные инструменты.

Жрец спросил Муслака, не желает ли тот услышать их пение.

Муслак кивнул и указал на глянувшуюся ему девушку.

– Они все споют, – предупредил жрец, – тогда сможешь выбрать ту, чей голос покажется тебе слаще.

Он сделал девушкам знак, и они запели хором. Я разобрал лишь несколько слов, зато все голоса звучали звонко и весело. Обе девушки с инструментами исполняли живенькую мелодию.

– Эта, – сказал Муслак.

– С лютней?

Капитан помедлил.

– Нет, – определился он наконец, – та, что рядом с ней.

Жрец подозвал певицу зна́ ком:

– Подойди, Нехтнефрет.

Девушка приблизилась и, улыбаясь, взяла Муслака за руку.

– Этот торговец отправляется в Меннуфер, – объяснил жрец. – Окончив свое дело, он вернется сюда. До той поры ты будешь ему женой.

– Мне все ясно, святой, – тихим голосом ответила Нехтнефрет.

Она очень высока для женщины, но я видал и повыше.

Вперед выступила девушка с лютней. Она была ниже ростом примерно на две ширины моего большого пальца. Взяв мою руку, она потерлась об меня нежным боком.

– Этот торговец не желает брать жену, – строго указал ей жрец.

– Он солдат, а не торговец, в отличие от меня, – пояснил Муслак. – Родом из Сидона. – Затем обратился ко мне: – Левкис, ты же не хотел брать певицу.

– Я желаю красивого мужа, – заявила девушка с лютней, – и мне охота повидать Меннуфер, да и прочие великие города вдоль реки.

Она делала вид, будто обращается к Муслаку, а сама при этом хитро поглядывала на меня краешком подведенного колью глаза. В ноздри мне ударило благоухание цветочного сада.

Жрец покачал головой, как мне показалось, немного печально.

– Ты должна вернуться, Митсерэу.

Я как раз пытался мысленно перевести имя девушки, когда заметил у нее в волосах ободок с застежкой в форме кошачьей мордочки.

– Митсерэу хочет ехать из-за меня, – обратилась к Муслаку Нехтнефрет. – Мы с ней подруги. Если хочешь, бери нас обеих. Я не возражаю.

– Это можно, – кивнул жрец, – за такие же деньги.

– Только вторая певица будет моей, – заявил я. – Муслак, заплати святому еще дарик.

Митсерэу хихикнула, а Муслак расплатился, добавив, что должен мне куда больше.

Глава III

В тени паруса

ТЕПЛО, НО НЕ ДУШНО. Митсерэу обмахивает меня опахалом из пальмовых листьев. Говорит, ей и самой так свежее, к тому же это помогает отгонять насекомых. Я пишу, потому что Муслак сказал: так надо. По его словам, этот свиток и брусок чернил мне дал один лекарь. Я макаю тростниковый стебель в речную воду. Пишущий кончик лохмат, и убористо писать не получится.

Митсерэу смеется над моими буковками и предлагает показать письмо ее народа. Нехтнефрет говорит, мол, ее каллиграфия лучше, и она сама покажет мне, как тут пишут. Нет уж, кисть они не получат, ни та ни другая. Пусть свиток и длинный, мне придется писать с обеих сторон. Кто знает, когда удастся разжиться новым.

За утро Муслак распродал все шкуры, и, получив деньги, мы тронулись в путь. Идем по реке Пре. Если верить Митсерэу, в этой державе три больших реки и много мелких. Пре – самая крупная. Певица показывает три пальца; один – это Пре. На юге все три большие реки сливаются в одну Великую реку, и дальше течет лишь одна. У Митсерэу с Нехтнефрет для нее нет имени. Река и река. Муслак называет ее Великой, прибавив, дескать, эллины зовут ее Нейлос или Эгиптос.

Земли по обеим сторонам русла поразительно тучные. Вряд ли я еще где-то видал столь плодородные поля; иначе не удивлялся бы сейчас. Все тут зелено, черно и наполнено жизнью. Урожай обещает быть щедрым. Пашни плоские, как моя ладонь, но тут и там виднеются небольшие холмы. На них стоит по домику или по два; на крупных холмах умещается по деревне. Видать, возвышенности не столь плодородны. Землепашцы с виду не богаты, но выглядят упитанными, они трудятся и радуются жизни. Помаши им – и они с улыбкой помашут в ответ.

Вода оттенка морской синевы или зелено-голубая. Выглядит чистой, но Муслак предупреждает, что испивший из реки заболеет. Все тут пьют колодезную воду, вино или еще что-нибудь. Надо расспросить об этом певиц.

Певицы говорят, что воду из реки пить нельзя круглый год, пусть она и меняет цвет: становится то синяя, то красная, то зеленая. Ею и вино не разбавишь, хотя купаться можно. В Меннуфере река станет еще синее, обещает Нехтнефрет. Она уже бывала в тех краях, а вот Митсерэу – ни разу.

Митсерэу захотела знать, о чем я пишу, и я почитал ей. Оказывается, дома́ и деревни возводят на холмах, чтобы их не затопило, когда река разольется. Порой она поднимается очень высоко и постройки смывает, приходится возводить их заново. Нехтнефрет говорит, что лучше всего строиться на красной земле, но здесь ее нет.

– Можно ведь соорудить плот из бревен и жить на нем, – сказал я.

– Дерево слишком дорого стоит, – возразила Нехтнефрет.

Наконец я увидел местный плот. Кажется, он был сделан из тростника, такой быстро сгниет. На корабле мне подумалось о гребле. Похоже, раньше я был гребцом; ладони мои помнят ручку кормового весла. Я спросил Муслака, сядем ли мы на весла, если ветер стихнет.