Тени яблоневой аллеи. Страница 4

– Раз видеонаблюдение ты категорически отметаешь, тогда остается старое и доброе, многократно и с успехом испытанное средство и только одно.

– Что за средство?

– Засада!

– Мы втроем устраиваем засаду возле твоего курятника, а когда вор приходит, то мы ловим и изобличаем преступника!

Оленька задумалась. Идея казалась ей стоящей. Она и сама уже подумывала о таком, но теперь при поддержке двух подруг окончательно убедилась, что попробовать стоит.

– И вы будете сидеть вместе со мной в засаде всю ночь?

– До самого рассвета!

Оленька обрадовалась. Она даже не обратила внимания на то, что Катюшка, пока они обсуждали план, успела перелопатить ведро огурцов и выбрать из него всех самых аппетитных и ровненьких малышей, которые и употребила по прямому назначению, то есть съела их, оставив в ведре лишь уродливые кривульки и пузатенькие бочонки. Обнаружив после ухода подруг недостачу материала для консервирования, Оленька даже не подумала расстраиваться.

– И слава богу! На здоровье! Мне же возни меньше.

Всю оставленную на ее милость некондицию Оленька порубила в мелкое крошево, так что уже и не видно было, какими огурчики были изначально. Засыпала смесью сахара, соли, куркумы и добавила пару ложек уксуса. Теперь огурчикам полагалось дать сок и полежать в нем, пропитавшись хорошенько. Потом заготовку требовалось хорошенько прогреть с добавлением небольшого количества крахмала, и можно было раскладывать по банкам. Такая закуска использовалась на бутерброды, в хот-доги и просто к отварному мясу.

Когда с огурцами было покончено, наступило время отдыха. Оленька отрезала себе щедрый ломоть ржаного хлеба, еще теплого. У них в поселке недавно открылась маленькая пекарня, и выпечка в ней всегда продавалась самая свежая. На хлеб Оленька положила листья салата и зелень руколы, поверх них нанесла еще не успевшую толком застыть огуречную намазку, прикрыла двумя большими ломтями жареной ветчины, а на ветчину еще пристроила стрелки зеленого лука. По пути Оленька прихватила успевшие созреть в теплице томаты, и с тарелкой в руках, сопровождаемая Калачиком, отправилась на свое любимое место в саду, которое находилось под раскидистой черешней.

В этом году черешня особенно порадовала их всех урожаем крупных и сладких желтых ягод. Вторая черешня у Оленьки была с темно-красной ягодой, но ту всегда обирали дрозды и другие птицы. А вот желтые ягоды казались птицам незрелыми, не стоящими внимания. И благодаря такому невинному обману пернатых Оленька с подругами и соседями могли сполна насладиться вкусом домашней черешни. Кроме того, из ягод наварили изумительного прозрачного янтарного варенья, которое было едва ли не единственным, прошедшим строгий отбор у Оленьки.

Вообще, к вареньям Оленька была равнодушна. Но вот черничное, айвовое, персиковое, абрикосовое и земляничное одобряла и с удовольствием лакомилась ими. Так что баночку-другую на зиму она на полочке в кладовке пристраивала. Теперь к списку деликатесов присоединилось еще и варенье из желтой черешни. Вкус его был настолько хорош, что Оленька озаботилась всяческим уходом за своей черешней. Не ленилась ее кормить, поить и лечить и добилась того, что ветки у дерева от такой заботы ушли на добрых четыре метра в высоту. И теперь до самых верхних ягод никто из подруг добраться просто так уже не мог. Стремянка не помогала, тут требовалось специальное устройство на телескопической палке, им и доставали ягодки с макушки.

Весной черешня радовала глаз. Она цвела самой первой из всех деревьев в саду, стоя в облаке белых цветов, буквально жужжала и вибрировала от обилия налетевших на ее цветы голодных пчел, которым пока мало было другой пищи. Если майский денек выдавался теплым и солнечным, то Светлана приносила под черешню коврик для йоги и расслаблялась на нем. Она уверяла, что гудение пчелиных крылышек позволяет всем ее чакрам очиститься от негатива, а потокам энергий, текущим через них, гармонизироваться с ритмом самой Вселенной.

В остальное время года черешня просто давала приятную кружевную тень. Тут у Оленьки стояло мягкое кресло. Удобно устроившись в подушках, Оленька поставила тарелку на стоящий рядом столик и пристально глянула на Калачика, который уже водил над ее тарелкой носом. Проверял, что вкусненькое сегодня у них имеется на перекус.

– Даже не смей! – сказала Оленька песику.

Калачик прерывисто вздохнул и сел, не спуская глаз с хозяйки. Каждый отправляющийся в ее рот кусок он провожал с таким волнением в глазах, словно лично был ответственен за то, как тот доберется до места назначения. Калачик знал, что ему тоже достанется кусочек, но все равно волновался. А вдруг не достанется? Случалось ведь и такое, что Оленька, полностью погрузившись в свои мысли, забывала, что рядом с ней находится очень голодная, практически умирающая с голоду собака. И если последний кусок исчезал прежде, чем Калачик получал свою долю угощения, тогда взгляд у него менялся. Надежда на его морде уступала место унынию, и он смотрел на Оленьку с таким укором, что той приходилось срочно исправлять свою ошибку. Повинуясь гипнотическому взгляду собачьих глаз, она вставала и шла в дом на поиски чего-нибудь вкусненького для вымогателя. А Калачик бежал рядом и делал вид, что не имеет никакого отношения к шантажу.

Но сегодня Оленька не забыла, и свиная шкурка с кусочком хлебной корочки достались Калачику.

– Избаловала я тебя, – сказала Оленька песику, пока тот жевал. – Какой еще собаке так хорошо живется на свете?

Калачик точно не знал, но подозревал, что никакой. Он облизнулся, на всякий случай обнюхал тарелку, но на ней и впрямь больше ничего не оставалось. И тогда Калачик растянулся на травке, сонно помаргивая.

«Когда не ем, я сплю!»

Таков был его девиз по жизни. И судя по всему, девиз всех его предков. К этому можно было прибавить «еще играю и валяю дурака», но это было бы несправедливо в отношении Калачика. Он искренне старался приносить своей хозяйке пользу, и не его вина была в том, что тут на обозримом пространстве не имелось многочисленных овечьих отар, которые бы он мог пасти. Имелись лишь две несчастные козы, которых к тому же Калачику не разрешалось воспитывать. В итоге, по мнению Калачика, обнаглевшие от вседозволенности козы вели себя просто возмутительно. Ходили куда хотели. И делали тоже все, что хотели, не спрашиваясь ни у кого, в том числе и у Калачика.

Чувствуя, что после обеда ее тоже начинает клонить в сон, Оленька переместилась из кресла в свой любимый гамак, повешенный между двумя старыми яблонями. От яблонь тоже была тень, даже еще гуще, чем от черешни. Укрывшись от мушек легким покрывалом из жатого льна, Оленька задумалась о том, что же ей предпринять для охраны петушков.

«Ну допустим, сядем мы в засаду. А если вор не один? Если их несколько, и они здоровые мужики?»

Поставить капканы? Муж Слава мог бы ей помочь в таком деле, но гуманно ли ставить капканы на живых существ? Заминировать подходы к сараю? Был риск повредить не только похитителей, но и собственное имущество. К тому же Оленька почему-то была уверена, что остальные жители поселка косо посмотрят на такой способ защиты своего имущества.

«Они и так из-за петушиного пения на меня ругаются. Скажите, не нравится им, когда их петухи на рассвете будят! А петухи, между прочим, для того и созданы. Они как будильники работают. Каждое утро мир будят! Оторвались люди от своих истоков, оторвались!»

И тут Оленька приподнялась и перестала раскачиваться в гамаке, оцепенев от мысли, которая ее внезапно посетила.

«А ведь петушки мои уже несколько дней как почти не поют у меня. Разве что иногда кто-нибудь кукарекнет, а раньше-то как голосили!»

Она мысленно вернулась к сегодняшнему утру и уже уверенней заключила:

«Во всяком случае, сегодня я их пения точно не слышала».

Оленька еще несколько раз качнулась уже по инерции, она усиленно думала. Не ошибается ли она в своих догадках? Но нет, все складывалось именно так, как Оленьке и показалось. Петушки больше не пели. А ведь еще недели две назад заливались на разные голоса.