Бывшие. Ненужная Жена. Страница 2

— Я... я не могу даже дышать с тобой в одном помещении! — выдохнула я, и голос мой сорвался на истеричный шепот. — Ты... ты осквернил все! Наш дом, нашу кровать, наши воспоминания!

Он усмехнулся. Коротко, презрительно.

— О, не начинай этот дешевый спектакль, Вера. Ты всегда была умнее этого.

— Умнее? — я захохотала, и смех мой прозвучал дико и ненормально. — Я была дура! Слепой, доверчивой дурой, которая считала тебя человеком!

— Человеком? — он поднял бровь. — Милая, давай начистоту. Я — мерзавец. Эгоистичный, циничный ублюдок. Я всегда им был. С самого начала нашего знакомства. Ты просто не хотела этого замечать. Тебе был нужен красивый фасад, и я его тебе предоставил

От его слов, от этой леденящей откровенности, у меня перехватило дыхание.

— Так почему?.. — прошептала я. — Почему ты женился на мне? Зачем были все эти годы? Ребенок?

— Ты была идеальной женой для карьеры, — пожал он плечами, как будто объяснял очевидные вещи. — Умная, красивая, с связями. Но все имеет срок годности, Вера. Мне надоело. Надоела твоя вечная правильность, твоя зрелая красота. Мне захотелось... молодого, свежего тела. Грубо? Да. Но честно. Мое нутро требует разнообразия, и я не вижу смысла себе в этом отказывать. Я мужик и я хочу разнообразия в своей интимной жизни!

Он сделал шаг вперед, и его глаза, такие знакомые и любимые, смотрели на меня с холодным, научным интересом.

— Успокойся. Вернись в спальню. Прими таблетку от нервов. Завтра все будет как раньше. Ты будешь моей женой, а я... буду твоим мужем. Все просто.

«Как раньше». Эти слова стали последней каплей. Во мне что-то взорвалось. Вся боль, все унижение, вся ярость вырвались наружу.

— НИКОГДА! — закричала я так, что, казалось, задрожали стекла. — Никогда ничего не будет «как раньше»! Ты слышишь?! Я ненавижу тебя! Я презираю каждую клетку твоего тела!

Я подбежала к нему, сжимая кулаки, готовая разорвать его в клочья.

— А знаешь, что самое смешное, Дмитрий? — голос мой снова стал шепотом, но теперь это был шипящий, ядовитый шепот. — Я беременна. Да, твой «отработанный материал», твоя «старая жена» носит под сердцем твоего ребенка. Ребенка, которого ты назвал больным уродцем, не успевшим родиться!

На его лице впервые промелькнула эмоция. Не радость. Не раскаяние. Быстрая, как вспышка, досада. Раздражение.

— Вот черт... — прошептал он. — Ну вот, осложнения... Вера, будь благоразумна. Ты же не хочешь рожать его?

Я не дала ему договорить. Моя ладонь со всей силы врезалась в его щеку. Звонко, сочно, с чувством глубокого, животного удовлетворения.

— Это — за нашего ребенка, — прошипела я, глотая соленые слезы. — Это — за каждую растяжку, которую ты презираешь! Это — за мою растоптанную душу!

Он провел рукой по щеке, на которой проступал красный след. В его глазах вспыхнул гнев, но он сдержался.

— Успокойся. Ты не в себе.

— О, я как никогда в себе! — я схватила чемодан и рванула к выходу. — Я уезжаю. И знай, Дмитрий, я сделаю все, чтобы мой сын никогда, ты слышишь, НИКОГДА не узнал, что у него был такой отец. Для него ты умер сегодня.

Я выбежала на улицу, хлопнув дверью так, что, казалось, она слетела с петель. Бежала к машине, к свободе, к спасению, и ветер высушивал слезы на моих щеках. Позади оставался не муж, не любовь, не жизнь. Позади оставалось чудовище. И я была счастлива, что наконец-то увидела его настоящим лицом.

Глава 3

Школа. Я стояла у ворот, кутаясь в пальто, и пыталась придать своему лицу хоть какое-то нормальное выражение. Изнутри вырывался гул детских голосов, и вот-вот должна была появиться Лиза. Моя девочка. Мой якорь.

Когда она выбежала, запыхавшаяся, с сияющими глазами, у меня сжалось горло. Какой же ясной и чистой была ее жизнь еще утром. И как я должна была ее осквернить.

— Да, солнышко, сюрприз, — выдавила я, обнимая ее. — Поедем к бабушке с дедушкой. Ненадолго.

Она радостно ахнула, и ее восторг был мне укором. Я везла ее не на праздник, а в изгнание.

Дорога растянулась в мучительную пытку. Лиза болтала, а я кивала, сжимая руль, и в голове стучала одна-единственная мысль: «Изменник. Мерзавец. Ублюдок». Я ненавидела его. Ненавидела каждой клеткой своего тела, каждым обожженным нервом.

Я представляла, как врежу ему в эту самодовольную физиономию снова и снова. Не пощечину, а кулаком, чтобы хрустнули кости. Чтобы он почувствовал хоть тень той боли, что он мне причинил. Эта ярость была живой, зубастой, она рвалась наружу, и я с трудом сдерживала ее, чтобы не напугать Лизу.

Мы подъехали к родительскому дому, когда уже смеркалось. В окнах горел свет — такой родной, такой надежный. Я заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, набираясь смелости.

Дверь открыл отец. Он, как всегда, прямой, подтянутый, с седым ежиком волос и внимательными глазами бывшего военного.

— Вера? Лизанька? Что случилось? — его взгляд сразу уловил неладное.

Мы вошли. Пахло пирогами и детством. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Ее улыбка замерла, когда она увидела мое лицо.

И тут во мне что-то оборвалось. Все стены, которые я выстраивала всю дорогу, рухнули.

— Он... он изменил, — выдохнула я, и голос мой предательски задрожал. — С Ликой. Своей помощницей. Я... я все видела.

Я не стала вдаваться в ужасные подробности. Просто сказала, что видела. Но, кажется, вся моя боль, весь ужас и унижение читались на моем лице.

Наступила тишина. Потом отец медленно поднялся с кресла. Его лицо, обычно спокойное, стало каменным. Глаза сузились до щелочек, в них загорелся ледяной, знакомый с детства огонь.

— Где он? — прозвучало тихо, но с такой силой, что по коже побежали мурашки. — Я спрашиваю, где этот...недоумок? Ты дала ему все! Мы ему все дали! Помогали, поддерживали! А он... — Отец с силой ударил кулаком по столешнице, так что задребезжала посуда в буфете. — Я ему кости переломаю. Я ему покажу, что значит предавать мою дочь!

Он был страшен в своей ярости. И в этот миг его гнев стал моим гневом. Его жажда мести — моей жаждой. Да, пусть придет. Пусть покалечит его. Он этого заслужил. Он заслужил все.

— Дедуля, не надо! — тоненький, испуганный голосок Лизы прорезал напряженную тишину.

Все обернулись на нее. Она стояла, прижимая к груди своего плюшевого мишку, и смотрела на отца большими, полными слез глазами.

— Папа... папа плохой. Но дедуля, не надо драться. Маме и так плохо.

И тогда я не выдержала. Слезы, которые я сдерживала все эти часы, хлынули потоком. Я опустилась на колени и прижала Лизу к себе, рыдая в ее тоненькую шею.

— Мамочка, не плачь, — она гладила меня по волосам своей маленькой рукой. — Мы с тобой. Все будет хорошо.

— Нет, Лизанька, — сквозь рыдания выдохнула я. — Все не будет хорошо. Все... все гораздо хуже.

Я подняла на родителей заплаканное лицо.

— Я беременна.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь уже другого качества. Гнев отца схлынул, сменившись ошеломленной растерянностью. Мама ахнула, прижав руку ко рту.

— Он... он знает? — тихо спросил отец.

— Знает, — я горько усмехнулась. — И сказал, что в мои годы рожают только инвалидов.

У мамы вырвался сдавленный стон. Отец побледнел. Он медленно опустился в кресло, и вдруг этот сильный, несгибаемый человек показался старым и беспомощным. Его гнев, такая надежная и простая штука, разбился о жестокую реальность.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалась такая боль, такая бессильная ярость, что моя собственная ненависть к Дмитрию вспыхнула с новой силой. Я ненавидела его не только за себя. Я ненавидела его за сломанную веру отца. За слезы матери. За испуг в глазах моей дочери.

Мама первая пришла в себя. Она подошла, обняла нас с Лизой и тихо, но очень четко сказала:

— Все. Никуда вы не денетесь. Это твой дом. Рожай спокойно. Будем помогать. А с этим... с этим человеком, — она с трудом выговорила слово, — Мы вычеркнем его из жизни!