Я вернулся. Дилогия (СИ). Страница 3

Вот там я впервые разорился на покупку своей первой кружки пива под шашлычок. А, возвращаясь домой, в Краснодарском аэропорту купил бутылку пива «Жигулёвское». Судя по всему, продавщица всучила мне просроченное. Меня полоскало и верхом, и низом весь полёт. После этого я пиво не пил до 1992 года. Пять лет проучился в Питере, ни разу не посетив пивного бара. Год отслужил на Байконуре и пива не употреблял. Хотя все сослуживцы нахваливали «чимкентское», которое продавалось рядом с платформами «матовозов» в Ленинске в большом шатре.

Офицеры после службы любили пропустить в нём грамм пятьдесят-cто разбавленного спирта из своей фляжки и шлифануть их сверху двумя-тремя полулитровыми банками пива. Кружек было мало, и в основном пиво наливалось в пол-литровые банки.

Я же вместо пива брал бутылку минералки. Однажды, в один из жарких, летних дней, когда я два часа ехал в купе со сломавшимся кондиционером в «Шатре» не оказалось минералки. Пришлось за компанию всё-таки взять пиво. И вот уже почти тридцать три года этот слабоалкогольный напиток является моим лидером в употреблении спиртного. А последние десять лет практически единственным алкогольным напитком, хотя все знакомые в один голос твердят, что лучше выпить сто грамм хорошей водки или коньяка, чем эту химию. Но, как говорится, на вкус и цвет у каждого свои фломастеры.

Я вновь сделал небольшой глоток и с наслаждением откинулся назад, утонув в подушках.

— Рыжик, это просто кайф какой-то, — произнёс я и потянулся головой вверх, вытягивая позвоночник.

В этот момент на улице раздался гром.

— Неужто первая гроза в начале, точнее, уже ближе к концу мая? — я посмотрел на жену.

— Первая точно. С утра тучи кругами ходят. Может сейчас рванёт хороший дождик. Дождя надо, а то весь май сушь стоит. И зима малоснежной была.

— Так, блин! Выползаем из берлоги на балкон. Надо озончику дыхнуть, — поставив кружку на журнальный столик перед диваном, я начал выбираться из подушек и одеяла.

— Халат накинь, а то на улице прохладно, — порекомендовала жена и ушла из комнаты на кухню, где у неё что-то варилось и пеклось.

Я же, накинув халат, с кружкой в руках вышел на балкон и открыл нараспашку створку окна. С улицы потянуло тем воздухом, который образуется перед осадками и грозой. Как у меня дедушка Коля по материнской линии говорил — «дождём пахнет».

В этот момент по стеклу и по откосу ударили первые капли, а где-то далеко в небе сверкнуло. Через несколько секунд громыхнуло. Дождь усилился, переходя в ливень. Новая вспышка уже ближе. Громыхнуло. Буквально ещё одна вспышка сразу же и намного ближе. Но до того, как прогремел гром, передо мной появился светящийся белым светом шар диаметром около тридцати-сорока сантиметров.

«Млять, шаровая молния», — пронеслось у меня в голове, а следом вспомнился рассказ дедушки Коли, как его вместе с матерью «огромило», когда во время грозы к ним в комнату влетела шаровая молния и взорвалась.

Их тогда соседи закопали в землю. Дед отошёл, а моя прабабушка умерла. Дед показывал мне маленькому место рядом с домом, где его с матерью закапывали, так как в народе ходило поверье, что если в человека ударила молния, и успеть пострадавшего засыпать землёй почти полностью, то электрический заряд уйдёт в землю. Крестьяне считали этот способ единственно верным, и таким способом пытались спасти человека от смерти. Не знаю, правда, это или нет. Но в том месте была небольшая яма, в которой ничего не росло, несмотря на то, что прошло больше четверти века.

И вот сейчас передо мной висит похожая по описанию деда шаровая молния, и нас разделяет только москитная сетка во фрамуге окна. Я застыл, вспомнив, что дед говорил о взрыве шара, когда он с матерью попытался, выбежать из комнаты. А когда они сидели, не двигаясь, то молния медленно летала по комнате, не взрываясь.

И в этот момент я услышал за спиной шаги. Это жена, наверняка, выходила из кухни.

— Рыжик, вернись назад в кухню, — надрывая связки, закричал я, прикинув, что две стены должны защитить её от взрыва.

Не выдержав, я повернулся назад, чтобы посмотреть, где жена. И в этот момент рвануло. Грохот и темнота. Полная темнота, которая длилась не долго. По закрытым глазам резанул свет, а потом я услышал:

— Гера, у него температура сорок и шесть! Его надо срочно-срочно в больницу!

«Черт побери! Этого не может быть! МАМА⁈» — пронеслось у меня в голове.

Я узнал этот голос. Это был голос моей мамули, которая умерла больше одиннадцати лет назад.

«Что это⁈ Где я⁈» — заметалось в моём мозгу.

Попытался открыть глаза, но у меня ничего не получилось. И в этот момент мужской голос произнёс:

— Люсиʹ, я оббежал два ближайших автомата, но они не работают. Сейчас рвану в Нагорный через овраг, может там найдётся работающий телефон. Всё я побежал.

Это был голос отца, который умер почти год назад. Что-то щёлкнуло в голове, и я вновь провалился в темноту.

Глава 1

Новая жизнь

Я лежал на кровати и в свете луны осматривал комнату. Не было уже у меня никакого сомнения, что моё сознание, душа или матрица после взрыва шаровой молнии попала в меня же самого в возрасте тринадцати — пятнадцати лет. В этом я быстро убедился, когда пришёл в себя, в первую очередь отметив, что дикого кашля и температуры у меня нет. Всё тело слушается, только в нём ощущается такая, можно сказать, простудная слабость.

Очнувшись, я, стараясь не скрипеть кроватью, в первую очередь быстро ощупал себя. Обрадовало, что я парень. Крепкий такой, с развитой мускулатурой. Нос горбинкой, насколько помню, мне его в юности ломали раза четыре, мочки ушей, на ощупь, вроде бы, мои. Шрам на скуле с левой стороны, также присутствует. Это мне клюшкой в одиннадцать лет подбородок хорошо так рассекли. На всю жизнь шрам и остался. Так что, вроде бы, это моё детское, точнее, юношеское тело.

Ощупав себя, начал осматривать комнату и окончательно убедился, что оказался в своём теле. Ещё один факт, который это подтверждает, заключался в идентичности мебели, которая находилась в этой комнате. В ней было всё то же самое, что было в моей комнате в нашей двухкомнатной квартире на девятом этаже дома номер девять по улице Рокоссовского города Горького, когда я учился в школе.

Я лежу на кровати с панцирной сеткой и полированными спинками. Над кроватью висит ковёр, который, судя по всему, уже в той моей прошлой — будущей жизни лежит перед камином в нашем с женой загородном двухэтажном доме. А здесь его четыре или шесть лет назад подарили родители мамы на новоселье. Я не могу в темноте увидеть рисунок ковра, но его ворс и запах говорит моей памяти — это он.

Напротив кровати стоит письменный стол, над ним две книжные полки, стул с накинутой на него одеждой перед столом. Всё, как в детстве. С левой стороны стола темнеет какой-то предмет, который сейчас не рассмотреть, но я на сто процентов уверен, что предмет окажется кассетным магнитофоном «Романтик-306». Его мне родители подарили на двенадцатилетние. Отец какими-то путями приобрёл его, как некондицию с завода Петровского, где когда-то работал токарем. На самом деле этот магнитофон, выпущенный в 1980 году к Олимпиаде-80, был вылизан и перепроверен несколько раз на линии сборки. Для своих же делали. У него лишь дефект крепления на ручке был, который после покупки магнитофона тут же исправили.

Кассетник, конечно, это не так круто, как катушечная «Нота-203-стерео» с колонками, которая у Сашки Егорова с седьмого этажа, или «Комета-212-стерео», как у жениха или уже мужа младшей сестры отца Надежды — Виктора Ареева. Но, всё равно, иметь магнитофон, с которым можно было гулять по улице — это очень круто. Помню, мне тогда завидовали многие.

В ногах кровати стоит трёхстворчатый шкаф. На него мы с Лёнькой Рузниковым в 1987 году по пьяному делу в шутку сестру отца и посадили. У Надежды пятого августа день рождение, а у нас с Лёнькой, закончивших первый курс высших военных учебных заведений, был «день пьяного курсанта». Пятого августа обычно издавался приказ о переводе курсантов в училищах на следующий курс.