Жена короля мафии. Невинная пешка. Страница 4

Герман замирает, его хищные глаза сужаются. Он изучает меня, и я чувствую, как под этим взглядом тает вся моя уверенность. Потому что его не устраивает мой ответ. А я молю его мысленно не отправлять меня обратно в подвал.

Внутри все замирает. Он молчит так долго, что я уже готовлюсь услышать приказ громиле оттащить меня обратно.

— Мне кажется, ты чего-то не поняла, — Герман понижает голос и откладывает четки на стол. — Ты не в той ситуации, чтобы выставлять условия. Каждая минута, которую я тебе даю, — это моя милость. А я, Эмма, не гребаный добрый волшебник.

Он выпрямляется и делает шаг в сторону, глядя в панорамное окно.

— Но... в твоем лепете есть здравая мысль. Вид у тебя действительно отталкивающий.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает отвращение, что почему-то неприятно задевает меня.

— Хорошая попытка, — произносит он холодно. — Но нет.

Одного этого слова достаточно, чтобы ледяная волна страха накрыла меня с головой.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты цепляешься за призрачную надежду выиграть время? — он отходит от стола, его движения спокойны и полны уверенности. — Время тебе не поможет. Никто не придет на помощь. Никто не сможет тебя отыскать. Ты здесь полностью в моей власти.

Он останавливается передо мной, и его тень снова накрывает меня.

— Ты просишь день на раздумья? Пожалуйста. У тебя есть время до завтрашнего утра. — Герман делает паузу, давая этим словам проникнуть в мое сознание, вселяя ложное облегчение, которое он сейчас же разобьет в прах. — Но пока ты никто в моем доме. А гостевые комнаты положены тем, кто является моим другом или хотя бы занимает мою сторону.

Мое сердце падает в пропасть, оседая ледяным комом в животе.

— У тебя будет вода и еда. Этого достаточно, чтобы ты сохранила способность здраво мыслить. Про удобства не может быть и речи. И выкинь к чертям иллюзии, будто ты сможешь мной манипулировать, — он наклоняется, опираясь ладонями на подлокотники моего кресла, и его лицо оказывается в сантиметрах от моего. — Ты либо принимаешь мое предложение добровольно, либо я начинаю ломать тебя, как и обещал. Твои мнимые “раздумья” ничего не изменят. Они лишь отсрочат неизбежное.

Он выпрямляется и, не глядя на меня, нажимает кнопку на столе.

Дверь открывается, и в кабинет входит громила.

— Верни ее на место, — бросает Герман, уже поворачиваясь к окну, как будто я перестала для него существовать. — И принеси ей поесть.

Когда грубые руки здоровяка хватают меня под локоть и поднимают с кресла, во мне не остается ничего. Ни надежды, ни сил на сопротивление. Неужели все бесполезно?

— Могу я позвонить отцу? — кричу я, оборачиваясь, до того, как меня вытащат из кабинета.

— Исключено! — бросает Герман, даже не оглянувшись.

Меня снова ведут по тому же коридору, вниз по лестнице, обратно в сырой, пропахший плесенью холод. Скрип железной двери звучит как приговор.

Дверь захлопывается, и я снова одна. В темноте. С одной лишь мыслью о том, что завтра мне придется сделать выбор, которого на самом деле не существует.

Глава 4

— Доброе утро!

Подскакиваю на диване, услышав лязг железной двери и следующий за этим мерзким звуком голос.

Сижу, уставившись на своего утреннего гостя, но не могу выдавить ни слова. Вторая ночь, проведенная в сырости и холоде, не прошла бесследно. Меня колотит, и в горле внезапно все сжимается так, что даже звук вряд ли сможет протиснуться через него.

— Как спалось? — бодрой походкой Герман приближается ко мне, и на его чувственных губах играет легкая улыбка.

Он смотрит на меня так, будто действительно ждет ответа на вопрос. Меня же трясет от его цинизма.

Кажется, будто он надеется, что я сейчас поделюсь с ним впечатлениями от пребывания в подвале, словно это выходной день в лучшем отеле города, но я тут не для того, чтобы расслабляться. Он намеренно запихнул меня сюда, для запугивания.

Сам же Герман, в отличие от меня, выглядит свежим, чистым, в идеально отглаженных темных брюках и белой рубашке, подчеркивающей рельеф мышц. Один взгляд на него вызывает приступ горькой зависти. От него пахнет мятной прохладой зубной пасты, дорогим кофе и стойким пряным парфюмом. Этот аромат нормальной жизни здесь, в аду, кажется самой изощренной пыткой.

— Молчишь? Неужели у нас первая ссора? — усмехается он и садится на стул, который притащил мне накануне амбал вместо обеденного стола.

В его руке планшет. Он нажимает на экран, и тот вспыхивает ослепительным прямоугольником в полумраке.

— Я пришел за ответом, Эмма. Но сначала хочу кое-что тебе показать. Чтобы ты не сомневалась в серьезности моих намерений и в масштабах моего контроля.

По моей спине бегут мурашки. Что он мне покажет? Запись пыток?

— Ты зря пугаешься, — словно читая мои мысли, говорит он. — Пока что, — делает паузу, — это всего лишь видео. Можешь считать его приветом из прежней жизни.

На экране замирает изображение с камеры наблюдения. Качество отличное. Я мгновенно узнаю наш районный супермаркет “Гурман”. И сердце останавливается, потому что я вижу маму. Она стоит у фруктового прилавка, перебирает апельсины и о чем-то увлеченно разговаривает, улыбаясь.

Моя любимая мамулечка.

На ней ее старое синее пальто, которое она носит еще с тех самых времен, когда у нее были богатые поклонники. Она выглядит такой обычной, беззащитной, что мне хочется расплакаться. Ведь она даже не знает, где я.

— Смотри, не отвлекайся, — мягко говорит Герман, менторским тоном.

Камера меняет ракурс. Теперь мама у кассы. Она выкладывает на ленту свои скромные покупки. И тут к ней подходит мужчина. Высокий, спортивный, в темной куртке. Он что-то говорит, мама улыбается, смущенно опускает глаза. Он помогает ей сложить пакеты в тележку. Они несколько минут о чем-то говорят. Незнакомец кажется обаятельным и учтивым, это видно даже без звука. Потом он достает из кармана визитку и протягивает ей. Мама, немного поколебавшись, берет ее и кладет в сумку.

— Кто это? — выдыхаю я, уже зная, что ответ мне не понравится.

— Это Андрей, — голос Германа спокоен и деловит. — Один из моих лучших людей. Очень обаятельный парень, не находишь? Женщинам ему противостоять сложно.

Экран гаснет. В темноте подвала лицо Германа, освещенное лишь тусклой лампой, кажется каким-то зловещим.

— Он продолжает с ней общаться. Уже завтра Андрей поможет твоей матери донести сумки до дома. Зайдет на чашку кофе. Узнает распорядок ее дня. Выслушает ее проблемы, станет той самой жилеткой, в которую она будет плакаться, узнав об исчезновении дочки. А еще он прощупает слабые места в квартире. На всякий случай. А до этого он станет ее добрым другом. А может, и кем-то большим.

Я сглатываю ком в горле. Во рту становится сухо и горько.

— Ты… ты тронешь мою маму? Ты же сказал, что это ниже тебя — бить женщин.

— Я и не буду, — он откладывает планшет и смотрит на меня прямо. — Но у меня много людей, которым незнакомы мои принципы. Андрей, к примеру, считает, что для достижения цели хороши все средства. И он крайне изобретателен.

Все волоски на теле встают дыбом от того, каким равнодушным тоном он рассказывает обо всем мне.

Герман поднимается со стула и подходит ко мне вплотную. Я чувствую исходящее от него тепло.

— Теперь ты понимаешь? Это не абстрактная угроза. Я не бросаю слов на ветер. Ты можешь это остановить. Сейчас. Одним словом.

Я смотрю на него, и впервые ненависть в моей груди перевешивает страх. Он не просто монстр. Он расчетливый манипулятор, который бьет точно в самое больное место.

— Ты… — я задыхаюсь от ярости и бессилия. — Ты используешь мою мать как разменную монету.

— Нет, — он качает головой, я не могу прочитать эмоцию в его глазах. — Я предлагаю тебе стать щитом для твоей матери. Ее безопасность станет прямым следствием твоего разумного выбора. Ее благополучие будет гарантировано нашим браком. Твой отец, признав тебя, будет вынужден защищать и ее. Я не отнимаю у тебя семью, Эмма. Я предлагаю тебе ее сохранить. Правда, несколько нетривиальным способом.