Механизатор 82 (СИ). Страница 27

Я схватил с сеялки ветошь — здоровый промасленный ком — и сделал вид, что вытираю руки, держа ком перед собой на уровне пояса.

Это было гениально. И глупо.

— Что у вас? — спросила Зина, подходя.

— Третий аппарат забился. — Я держал ветошь. — Уже прочистил.

— За сегодня сколько?

— Двадцать шесть на одиннадцать часов.

Она записала.

Я стоял с ветошью.

Она подняла глаза.

— Вы почему стоите так странно?

— Как?

— Вот так. — Она изобразила. — Как будто вам неудобно.

— Спину прихватило, — выдал я не моргнув.

— Прихватило?

— С утра. На развороте.

Зина посмотрела на меня.

Я вам скажу честно: я в жизни не был так близок к провалу. Она смотрела ровно и внимательно, как смотрят на цифру в ведомости, которая не сходится.

— Вам к фельдшеру надо, — постановила она наконец.

— Обязательно.

— Не «обязательно», а надо. — Она захлопнула папку. — У вас двадцать шесть гектаров в день. Если вы сляжете, за вас никто это не сделает.

И пошла к машине.

А потом остановилась и обернулась.

— Лыткин.

— Да?

— У вас тетрадь при себе?

— При себе.

— Дайте.

Мне пришлось идти к ней.

Идти пришлось боком, слегка согнувшись, придерживая рукой поясницу и неся ветошь перед собой, — и я думаю, что со стороны выглядел как человек, которому действительно очень плохо.

Я отдал ей тетрадь и стоял, скособочившись.

Зина листала.

— У вас тут потери на остановках.

— Есть.

— Сорок минут за три дня.

— Сорок две.

Она подняла голову.

— А у остальных?

— У остальных не знаю. У Дудника, по-моему, часа четыре.

— По-моему или точно?

— По-моему, — признал я. — За ним не записываю.

Зина закрыла тетрадь.

— А могли бы.

И уехала.

Я постоял, глядя вслед машине, и потом ещё минут пять ходил вокруг трактора и матерился шёпотом.

Вечером я всё-таки записал.

Не за Дудником — за всеми.

Просто на стане, у костра, спросил каждого: сколько сегодня стоял и почему. Мужики отвечали охотно — им это даже понравилось, потому что каждый хотел пожаловаться.

Дудник — три часа, семяпровод.

Мещеряков — час двадцать, маркер.

Мишка — двадцать минут, ничего серьёзного.

Сорокин — весь день, коробка.

Я записал всё это в тетрадь на отдельную страницу и сверху надписал: «Простои. 21 мая».

И понял, что делаю чужую работу.

Учётчик должен это записывать. Или бригадир. Или, если по-хорошему, механик.

Но учётчик записывал только гектары. Потому что за гектары платили, а за простои не спрашивали.

Я посмотрел на эту страницу и подумал: а что, если спросят?

Глава 11

Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.

Не сильный — так, морось, — но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.

Стоять в сев — это хуже всего.

Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири — с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже — колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.

Мы сидели в вагончике и ждали.

Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».

Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог — прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.

— Ну что там? — спрашивали его.

— Сеет, — отвечал Дудник и садился.

Через двадцать минут вставал опять.

Я сидел в углу и считал.

У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.

Не успевали.

Не я — я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней — пять.

Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.

Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.

— Петь, ты чего там пишешь? — спросил Дудник от двери.

— Считаю.

— Чего?

— Успеваем или нет.

Мужики оторвались от карт.

— Ну и?

Я подумал.

— Успеваем, — соврал я.

К двум дождь кончился.

К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.

А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.

Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле — три километра бегом, — и стоял, задыхаясь, у гусеницы.

— Дядь Петь… там… Дудник…

— Дыши.

— Он встал. Совсем. У него сеялка.

— Что сеялка?

— Сломалась.

Я заглушил трактор.

Дальний участок был за логом, километрах в четырёх, и это было то самое поле, которое Лапин велел засеять первым, потому что оно сохло быстрее всех.

Двести гектаров. Из них засеяно было сорок.

Дудник стоял посреди загонки, и рядом с ним стояли двое, и все трое смотрели на среднюю сеялку.

Я подошёл.

— Ну?

— Хана.

Средняя сеялка перекосилась. Правое колесо ушло назад градусов на двадцать, и вся рама стояла ромбом.

Я присел.

Лопнул раскос. Тот, что держит раму на кручение, — здоровая полоса, приваренная наискось. Она треснула по сварному шву, и рама сложилась.

— Как это вышло?

— А хрен его знает. — Дудник развёл руками. — Шёл-шёл, потом хрясь.

— На чём хрясь?

— Да я разворачивался.

Ага. На развороте.

Я обошёл сеялку кругом.

Шов был старый, ржавый в изломе — то есть трещина шла давно, месяцами, и никто её не видел, потому что снизу и не посмотришь, если не лезть специально.

— Она у тебя раньше не гуляла?

— Гуляла, — признался он. — С прошлого года. Я думал, это так.

— В смысле «так»?

— Ну, все гуляют.

Я разогнулся.

Все гуляют.

Вокруг собрались.

Прибежал Лобанов — он был на этом участке, на второй бригаде, — посмотрел и сразу начал орать.

Орал он на Дудника: что тот раззява, что технику не бережёт, что теперь будет докладывать председателю.

Дудник стоял и слушал.

Он был мужик здоровый, лет сорока, комбайнёр с доски почёта, и он стоял, смотрел в землю и молчал, потому что был виноват.

Хотя виноват он не был.

— Заканчивай.

Лобанов обернулся.

— Что?

— Заканчивай орать. Толку нет.

Наступила очень нехорошая тишина.

— Ты, Лыткин, — проговорил Лобанов негромко, — не забывайся.

— Не забываюсь. — Я присел и ткнул пальцем в излом. — Смотрите. Шов ржавый. Трещина месяца три шла. Он на ней сеял всю прошлую осень и не знал.

— Должен был знать!

— Как?

Лобанов запнулся.

— Как он должен был узнать? Раскос снизу. Чтоб его посмотреть, надо сеялку поднять или лечь под неё. Кто это делает перед выездом? Никто. Потому что в перечне ежедневного обслуживания этого нет.

— Перечень ему подавай…

— Перечень есть. В инструкции. Только инструкции никто не читал, потому что её нет. Она в мастерской была, я искал.

Мужики смотрели.

Лобанов посопел.

— И что ты предлагаешь? — спросил он ядовито. — Инструкции читать?

— Нет. Я предлагаю её починить.

— А как?

— Здесь заварим.

Он засмеялся.

— Здесь? В поле? Ты чем варить-то будешь, солнышком?

И вот тут он был почти прав.

Сеялка весит около тонны. Раскос — несущий, варить его надо в разгруженном виде: раму разобрать, выправить, потом заварить. В мастерской это делают на стапеле за день.

В мастерской. Восемь километров отсюда. Тащить волоком, прицепа нет, а день у нас не лишний.

— Тащи в мастерскую, — добавил Лобанов почти ласково. — Три дня встанешь.