Механизатор 82 (СИ). Страница 14

Она увидела меня раньше, чем я её. Я понял это потому, что она успела отвернуться и уставиться куда-то в сторону сцены с ужасно независимым видом.

Медленная кончалась. Я подошёл к последним тактам.

— Ну что. — Я встал рядом. — Первый танец мой?

— Так он уже кончился, — заметила она, не глядя.

— Значит, следующий.

— Может, меня уже пригласили.

— Пригласили?

Она наконец повернулась.

— Пока нет, — призналась она, и у неё дрогнули губы.

Магнитофон щёлкнул, зашуршал, и пошла новая — тоже медленная, с саксофоном. Радист на сцене сделал важное лицо.

Я протянул руку. Она подала свою.

Танцевать я, конечно, не умел.

То есть в шестьдесят восемь лет — не умел совсем и стеснялся бы страшно. Но тут не требовалось никакого умения: медленный танец в сельском клубе восемьдесят второго года — это когда ты держишь девушку за талию, она кладёт руки тебе на плечи, и вы топчетесь на одном месте под музыку.

Зато тут требовалось другое: не терять голову.

А голову терять было от чего.

Она пахла. Не духами — хотя духи тоже были, что-то сладкое, наверное «Красная Москва», — а вот именно она, кожей, волосами, свежей тканью. И под моей ладонью была её талия, тёплая через платье, и я чувствовал, как она дышит.

Двадцать лет.

Я держал её очень осторожно, как будто она была из чего-то хрупкого. И, наверное, это сразу было заметно, потому что она подняла на меня глаза и посмотрела с любопытством.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Ты как будто боишься.

Я усмехнулся.

— Не боюсь. Просто давно не танцевал.

— Так мы с тобой в феврале танцевали.

Вот тебе раз.

Я быстро прикинул. В феврале — то есть месяца два с половиной назад, — мы, значит, уже танцевали. И, значит, между нами что-то было или почти было, а я про это ни сном ни духом.

Господи, как же неудобно жить, ничего не помня.

— В феврале я был другой.

— Какой?

— Дурак был.

Она засмеялась и на секунду прижалась лбом к моему плечу, и потом сразу отстранилась, но я успел это почувствовать.

— А сейчас поумнел?

— Стараюсь.

Мы топтались.

Мимо проплывали пары. Кто-то на нас смотрел — я чувствовал взгляды, — и вот это меня развеселило: за два дня я стал в этом селе персонажем.

— Про тебя говорят.

— Что говорят?

— Что ты трактор оживил, который уже списали. Что ты у Кочергина чего-то выпросил, а он никому не даёт. — Она чуть откинулась назад, чтобы видеть моё лицо. — И что ты трезвый ходишь.

— Это самое страшное, да?

— Это самое подозрительное, — уточнила она серьёзно.

Я захохотал.

Она смотрела на меня и улыбалась, и в этот момент я увидел то, чего в первой жизни точно не видел, а если видел, то не поверил: ей было со мной интересно.

Не «этот симпатичный». А именно интересно.

— Люд. — Я чуть отстранился. — А ты работаешь где?

Она удивилась.

— В сельпо. Ты чего, не знаешь?

— Знаю. Я не про то. Ты насовсем в сельпо?

— В смысле?

— Ну, ты там до пенсии собираешься стоять?

Она открыла рот. Закрыла.

— Странный ты вопрос задал, — выговорила она наконец.

— Почему странный?

— Потому что мне его никто никогда не задавал.

Музыка кончилась.

Мы стояли на середине зала, и я всё ещё держал её за талию, и вокруг расходились пары.

— На курсы поеду, — выпалила она вдруг, тихо и быстро. — В июне. На товароведа. В район, на три месяца.

Ага.

Вот они, курсы. В первой жизни она уехала на них — и когда вернулась, всё уже было решено без неё.

— Хорошее дело.

— Правда?

— А что, нет?

— Мамка говорит, дурь. — Людка скривилась. — Говорит, замуж надо, а не по курсам мотаться.

— Мамка ошибается.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты правда так думаешь?

— Я тебе больше скажу. — Я отпустил её талию и отступил на шаг, потому что заиграла быстрая и мы уже начинали мешать. — Товаровед — это профессия. С профессией ты человек, а без профессии ты приложение к мужу.

И пошёл к стене.

Ушёл первым. Опять.

Витька стоял у сцены.

Он появился в дверях уже во время танца, прошёл через зал, кивая направо и налево, кому-то дал руку, кого-то хлопнул по загривку, и встал у сцены — там, где его видно отовсюду.

Высокий. Плечистый. Русый чуб уложен волосок к волоску, рубашка с закатанными по локоть рукавами, хотя в клубе не так уж и жарко было, чтобы закатывать.

Красивый, сволочь. Двадцать четыре года.

И он на меня смотрел.

Я подошёл сам.

— Здоров.

— О. — Он улыбнулся, показав зубы. — Лыткин. Наслышан.

— Про трактор?

— Про трактор. — Витька кивнул. — Молодец, честно. Я думал, ты его до июля ковырять будешь.

Я на всякий случай поискал в его лице подвох и не нашёл.

А ведь в моей памяти он проходил как «тот, кто мне вломил», и больше никак. Сорок лет одной строчкой.

— Слушай. — Витька качнулся с пятки на носок. — А ты в железках правда понимаешь?

— Правда.

— У меня карбюратор течёт. — Он мотнул головой в сторону улицы. — Посмотришь?

— Посмотрю. Только не сегодня.

— Само собой.

Мы постояли.

— Ты с Людкой танцевал, — обронил Витька.

Ага. Вот оно.

Сказано было ровно, без вызова. Просто констатация. Но я тридцать лет разговаривал с мужиками и знал, что означает такая ровность.

— Танцевал, — сказал я.

— Она хорошая девка.

— Хорошая.

Мы посмотрели друг на друга.

И вот в этот момент могло бы всё и кончиться миром — я это очень ясно почувствовал. Мы оба стояли на развилке, и оба могли шагнуть в любую сторону, и никакой драки бы не было.

А потом к нему подошла Рая.

Я её узнал не сразу.

Просто увидел: идёт через зал девушка, и зал под неё расступается.

Высокая. В белом плаще, который она не сняла — специально не сняла, потому что плащ был городской и такого в селе ни у кого не было. Волосы уложены. Каблуки — настоящие каблуки, на дощатом полу, среди девчонок в туфлях-лодочках.

Дочь председателя.

Рая училась в Красноярске, приезжала на праздники, и в клубе появлялась как королева на смотре войск: постоять, посмотреть, поскучать и уехать.

В первой жизни я на неё смотрел, как собака на колбасу.

Она подошла к Витьке, встала рядом — близко, но не слишком, — и оглядела меня.

— Это кто? — спросила она у Витьки, не здороваясь.

— Петька Лыткин. Механизатор.

— А. — Рая перевела взгляд обратно. — Это про тебя папа говорил?

Я насторожился.

— А что папа говорил?

— Что какой-то тракторист собрал списанный трактор, и теперь Лобанов ходит и не знает, куда его записать. — Она усмехнулась. — Забавно.

Ага, подумал я.

Значит, до председателя дошло за один день. Быстро.

Причём дошло не как «молодец парень», а как «Лобанов не знает, куда записать». То есть как административная неловкость.

— И что решили? — спросил я.

— Не знаю. — Рая пожала плечом. — Мне неинтересно.

Она это сказала специально — так, чтобы стало ясно, что разговор окончен, и что вообще-то мне полагается отойти.

И я бы отошёл, честное слово.

Но она в этот момент посмотрела на меня ещё раз. Скользнула взглядом — по лицу, по плечам, — и в этом взгляде мелькнуло то самое, что мелькает у скучающих красивых девушек, когда они видят что-то новое.

И я, старый дурак, вместо того чтобы отойти, сказал:

— А зря.

— Что зря?

— Зря неинтересно. — Я ей улыбнулся. — Хороший трактор — это семьдесят пять лошадей, которые три года стояли и никому не работали. Знаете, сколько это в деньгах?

Рая приподняла бровь.

— И сколько?

— Тысяч восемь за сезон, — брякнул я наугад, но уверенно. — Гектары, выработка, солярка. Три года по восемь. Две «Волги», между прочим.

Она смотрела на меня секунды три. А потом засмеялась — коротко, удивлённо.

— Надо же. — Рая качнула головой. — Тракторист, который считает.