Искупление (СИ). Страница 29

Вот теперь начиналось самое интересное.

— Каких?

— После завершения необходимых формальностей вы публично подтвердите, что являлись советским военным советником в Анголе. Расскажете о вмешательстве Советского Союза в гражданскую войну, о роли Кубы, о том, что видели собственными глазами. Ваше выступление будет опубликовано в международной прессе и показано по телевидению. — Он говорил спокойно, словно обсуждал обычный деловой контракт. — После этого вы покинете территорию УНИТА. Вам выдадут документы Южно-Африканской Республики, окажут финансовую помощь и помогут начать новую жизнь. Мы даже готовы предложить вам работу. Специалист вашего профиля очень пригодится нам в качестве инструктора для подготовки наших коммандос. При желании сможете уехать в Европу или Соединённые Штаты.

Я сделал вид, что раздумываю.

— А если откажусь?

Южноафриканец пожал плечами.

— Тогда останетесь пленником УНИТА, и не сможете больше пользоваться нашим хорошим расположением к вам. Сколько именно вы проведете тут времени, даже предположить не могу. Но в итоге вас поменяют, и вы вернётесь в Советский Союз, где вас, несомненно, расстреляют.

— Ну что вы — Я улыбнулся и покачал головой — Я ведь просто спросил. Я бежал в ЮАР и перешел на вашу сторону не для того, чтобы возвращаться в СССР. Я готов к сотрудничеству и нахожу ваши условия более чем приемлемыми. Благодарю!

Очень рад, что в вас не ошибся. Текст выступления для вас подготовят, впрочем, вы можете предложить и свой вариант, мы его рассмотрим. — Терон покровительственно улыбнулся и неожиданно добавил — Жаль, что не все советские пленные настолько благоразумны, как вы. Некоторые продолжают изображать героев даже тогда, когда уже давно проиграли.

Я постарался не изменить выражения лица. Значит, другие пленные всё-таки были живы. Главное — не показать, насколько важны для меня эти слова.

— Понимаю, — спокойно ответил я. — И поверьте, я очень ценю ваше предложение.

Южноафриканец удовлетворённо кивнул.

— Это разумный выбор.

Несколько секунд в хижине стояла тишина. Именно сейчас у меня появился первый за весь месяц шанс самому направить разговор.

— Можно попросить об одной услуге?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Какой именно?

Я сделал вид, что немного смущён.

— Чтобы делом доказать, что я готов к сотрудничеству и, если мне предстоит выступать перед журналистами… хотелось бы сначала поговорить с другими советскими пленными.

Переводчик удивлённо поднял глаза.

— Зачем?

Я заранее приготовил этот ответ.

— Потому что, судя по всему, вы успехов с ними не добились. Даже если вы потом покажете им моё выступление в прессе, они всё равно. Решат, что кого-то из их соотечественников заставили или сломали. А если я появлюсь там почти свободным, объясню им ситуацию… Возможно, кто-то тоже согласится сотрудничать. Для вас это будет куда выгоднее, чем один перебежчик. Несколько советских специалистов, публично осудивших действия Москвы, произведут гораздо больший эффект.

Южноафриканец молча смотрел на меня. Я не торопил его. Он медленно постучал пальцами по столу, затем обменялся несколькими короткими фразами с офицером УНИТА уже без переводчика. Они говорили по-английски. Теперь я понимал достаточно, чтобы уловить отдельные слова.

«Useful…» — полезно, «Risk…» — риск, «He doesn’t know…» — он не знает… После короткого обсуждения южноафриканец снова повернулся ко мне.

— Любопытное предложение, господин Серёгин. — Он уже не улыбался. — Очень любопытное. Мы его обязательно рассмотрим.

Я лишь пожал плечами.

— Это всего лишь предложение, — спокойно сказал я. — Решать вам. Я никого уговаривать не собираюсь.

Переводчик передал мои слова. Южноафриканец несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, действительно ли мне безразличен ответ или я просто хорошо играю. Затем кивнул и неожиданно сменил тему.

К этому разговору больше не возвращались.

Следующие три часа больше походили не на допрос, а на собеседование. Меня подробно расспрашивали о жизни в Советском Союзе, об армии, о том, почему я решил остаться на стороне противника. Интересовались отношением к партии, к войне в Афганистане, к Анголе. Спрашивали про личную жизнь, семью, друзей.

Я отвечал спокойно, без лишних эмоций. Человек, которого только что спасли от расстрела и пообещали новую жизнь, не должен выглядеть фанатиком. Он должен выглядеть уставшим. Тем более такой как я, хорошо повоевавший и много раз смотревший в глаза смерти. Они знали, что я не трус, что способен на поступки и хотели понять мои мотивы, помимо спасения собственной жизни.

Я говорил, что устал воевать, что не верю, будто дома меня кто-то станет слушать, что возвращаться в Советский Союз мне некуда. Я ни разу не перегнул палку. Любая слишком резкая фраза о своей стране выглядела бы неестественно. Я сбежал вынуждено, но Родину люблю. Настоящие перебежчики обычно не начинают сразу поливать грязью всё своё прошлое и страну, в которой жили, сначала они оправдывают собственный выбор. Именно это я и делал.

Южноафриканец несколько раз довольно переглянулся с офицером УНИТА. Похоже, мои ответы его устраивали полностью. Не знаю кем он был на самом деле, но эмоции он скрывал плохо, или делал это специально. Лишь под самый конец он неожиданно спросил:

— Когда вы получите южноафриканский паспорт, чем собираетесь заниматься дальше?

Вопрос оказался совершенно неожиданным, но ответ у меня был готов давно.

— Работать и спокойно жить.

— Кем работать?

— Да кем угодно. Строителем всегда мечтал стать, могу механиком, водителем… Мне всё равно. Лишь бы не стрелять больше.

Переводчик перевёл, южноафриканец едва заметно улыбнулся.

— Разумное желание.

На этом встреча закончилась. Меня вывели наружу и под охраной повели обратно к кулубе. Всю дорогу я шёл молча. Снаружи казалось, что разговор прошёл впустую. Я так и не узнал, где находятся остальные пленные, а моё предложение словно повисло в воздухе. Но в душе у меня поселилась осторожная надежда. Если южноафриканец не отверг мою идею сразу, значит, он хотя бы задумался. Да нет, я уверен, точно задумался. Просто такие люди как Терон редко принимают решения с ходу. Они привыкли просчитывать все варианты, выгоду и риски.

Я не знал, согласятся они или нет, но теперь инициатива была уже не у меня. Мяч теперь на стороне противника, а мне оставалось только ждать. Именно ожидание в разведке часто оказывается самой тяжёлой частью работы. Что лежа в засаде в горах Афганистана, что сидя в плену повстанцев в Анголе. Иногда нужно ждать долго, чтобы достичь нужного результата и получить свой шанс выполнить задачу. И похоже этот шанс у меня теперь появился. Одна небрежно брошенная фраза сейчас может сделать больше, чем целый месяц наблюдения. Нужно лишь дождаться, когда противник сам сделает следующий ход. Именно на это я теперь и рассчитывал. Как там говорил закадровый голос в фильме «Семнадцать мгновений весны»? «Штирлиц знал, что Шелленберг примет любое предложение, если его подать так, чтобы через три дня Шелленберг пришел к выводу, что это его собственная мысль». Вот я им идейку и подкинул.

Ждать пришлось ещё почти неделю. За это время ничего не изменилось, разве что допросы закончились совсем. Меня больше не водили в штаб и не задавали вопросов. Дни стали похожи один на другой. Утром прогулка, затем книги и журналы, вечером душ. Создавалось впечатление, что обо мне просто забыли. Именно поэтому приказ собираться застал меня почти врасплох. Один из охранников открыл дверь кулубы и коротко бросил по-португальски:

— Собирайся.

Вещей у меня почти не было. Через пару минут меня уже вели знакомой дорогой к административному сектору. На этот раз конвой оказался заметно меньше. Наручники снова не надели. Меня привели в ту же самую просторную хижину, где я разговаривал с представителем ЮАР. Внутри уже ждали Терон Максвил, переводчик и двое незнакомых белых мужчин которые были хоть и в гражданской одежде, но я без ошибочно определил их как военных. Офицера контрразведки УНИТА на этот раз не было.