Искупление (СИ). Страница 23

Я достал из кармана наручники. Тяжёлые, советские, с короткой цепью и серийным номером. Некоторое время вертел их в руках, потом усмехнулся. Хороший сувенир, но таскать лишний металл по Анголе было глупо. Я забросил их поглубже в кусты.

Автомат оставил рядом. Пока он был единственным, что отделяло меня от хищников и патруля. Бросить его я успею перед самым гарнизоном. Лучше выйти к ним без оружия, но так, чтобы оно оставалось поблизости на случай, если переговоры пойдут не по плану.

Я лёг на спину и посмотрел сквозь ветви на светлеющее небо. За ночь я ушёл далеко. Линия фронта осталась не меньше чем в десяти километрах за спиной. Возможно, больше. Искать меня здесь никто не станет, по крайней мере сразу. Кубинцы и ангольцы наверняка перекроют ближайшие дороги, прочешут пойму возле своих позиций и пошлют запросы на посты. Они будут считать, что я пытаюсь уйти на север или спрятаться в буше. Никому не придёт в голову, что я сам иду к УНИТА. Кроме Лебедева. Но майор будет молчать.

Я закрыл глаза, собираясь поспать хотя бы пару часов, и снова вспомнил прошедший патруль. Может, зря не вышел? Пять человек, радиостанция, до гарнизона они всё равно бы меня довели. Потом вспомнил молодого бойца с бельгийской винтовкой и то, как легко его палец лежал на спуске. Нет. Правильно сделал. Я уже слишком далеко зашёл, чтобы теперь доверять жизнь первому встречному солдату. До знакомого гарнизона было не так далеко. Там будут офицеры, связь и порядок, хотя бы тот порядок, который возможен в армии УНИТА. Туда я и пойду. А пока следовало попытаться поспать и хоть немного восстановить силы, день обещал быть долгим, и трудным

Проснулся я оттого, что язык буквально прилип к нёбу. Пить хотелось невыносимо. Несколько секунд я лежал неподвижно, не понимая, где нахожусь. Над головой шелестели сухие листья дерева, сквозь них пробивались яркие полосы солнечного света. От земли поднимался горячий воздух. Осознав, где я нахожусь, я хрипло выругался. Снова гребанный буш…

Я провёл языком по пересохшим губам и почувствовал вкус крови. Нижняя губа растрескалась, в горле саднило так, будто всю ночь его терли наждачной бумагой. Я не мог даже слюну сглотнуть. Я так хотел воды, что из головы пропали все другие мысли. Я думал только о воде. Обычной, холодной, желательно чистой, но сейчас подошла бы почти любая.

Приподнявшись, я посмотрел на одежду. Куртка и штаны высохли почти полностью. От ночной сырости не осталось и следа, зато ткань стала жёсткой от грязи и пота. Ботинки внутри ещё были влажными, но выбирать не приходилось. Я оделся, натянул носки и перед тем как осторожно сунуть ноги в обувь, обмотал натертую пятку полоской ткани, оторванной от футболки, предварительно сделав вали из неё же. Ботинок плотно затягивать я не стал. Пусть мозоль и не большая, но нужно было предпринять все меры, чтобы она не превратилась в проблему, я хорошо помнил, как умчался Али.

Воды у меня не было. Ни фляги, ни кружки, ни даже пустой банки. Можно было вернуться к пойме и напиться там, но после увиденного ночью крокодила лезть к открытому берегу совсем не хотелось. К тому же воду из болота следовало хотя бы прокипятить, а у меня не было ни котелка, ни спичек. С другой стороны, от жажды я свалюсь гораздо раньше, чем от дизентерии.

Я взял автомат и выбрался из-под кустов. Солнце стояло почти в зените. Значит, проспал я не два часа, а минимум пять или шесть. Возможно, уже перевалило за полдень. Это было даже к лучшему. Подходить к чужим позициям ночью гораздо опаснее. Часовой увидит движение в темноте и сначала откроет огонь. Днём у меня хотя бы будет возможность показать пустые руки и выкрикнуть те несколько фраз, которые меня заранее заставили выучить. Разговором это, конечно, назвать было трудно. На португальском я мог отдать простейшую команду, спросить дорогу, потребовать положить оружие или объяснить, что являюсь советским военнослужащим. Английский был ещё хуже. Правда о том, что я сдаюсь и прошу политическое убежище я мог сказать на обоих языках, и даже на африкаанс, потому что меня этому учили все десять дней что шла подготовка. Для полноценного разговора этого не хватало, но для сдачи в плен должно было хватить. По крайней мере, так утверждали люди, придумавшие этот план. Жаль, что никто из них не находился сейчас рядом и не собирался показывать личным примером, как попросить политическое убежище с моим словарным запасом.

Я вышел к краю островка и прислушался. Тишина. Патруль давно прошёл. Возможно, уже вернулся обратно. Возможно, на тропу вышла новая группа. Обходя дерево, я заметил несколько звериных тропок. Следы антилоп сходились в одном направлении. Животные редко ходят куда-то просто так. Либо к воде, либо к солонцу. Соли на мне хватало, а вот вода нужна была срочно, и я пошел по следам.

Через несколько минут я нашёл небольшую яму под корнями другого дерева. На дне стояла мутная вода, сверху плавали листья и мелкие насекомые. По краям виднелись свежие отпечатки копыт.

В обычной жизни я бы к такой луже даже не подошёл, но сейчас она казалась родником. Я разогнал рукой насекомых, лёг на живот и опустил в воду лицо. Как бы мне не хотелось сейчас сделать хотя бы глоток, я сдержался. Единственное, что я себе позволил, это прополоскать рот, смачивая слизистую. Вода оказалась тёплой, с привкусом земли и гнили, но горло перестало болеть почти сразу. Я почти со стоном заставил себя выплюнуть жидкость и встать из грязной лужи. Нужно потерпеть, до гарнизона не далеко, и питьевая вода там должна быть обязательно. Надеюсь ценному пленнику не откажут в такой малости, как кружка воды. Я умыл лицо, смочил волосы и двинулся дальше.

Днём идти оказалось одновременно проще и опаснее. Я хорошо видел местность, мог обходить глубокие лужи, колючие заросли и провалы в земле. Зато и меня теперь можно было заметить издалека.

Приходилось держаться под прикрытием кустов и двигаться параллельно тропе, лишь изредка выходя на неё, чтобы проверить направление. Солнце било в макушку. Через полчаса одежда снова промокла, теперь уже от пота.

Насекомые словно только и ждали, когда я проснусь. Мошкара лезла в глаза и уши, мухи облепляли лицо, а комары продолжали кусать даже среди белого дня. Репеллента у меня не было. Приходилось постоянно отмахиваться и ругаться.

Через час я вышел к широкой сухой гряде. Здесь тропа стала заметно шире. На земле появились следы шин и копыт. Значит, гарнизон находился уже недалеко. По такой дороге могли проходить не только патрули, но и машины.

Я присел возле следов. Один грузовик прошёл совсем недавно. Края отпечатка ещё не успели осыпаться, а на дне сохранялась влажная земля. Рядом виднелись следы тяжёлых ботинок. Движение было в ту же сторону, куда шёл я. Теперь следовало быть особенно осторожным.

Я свернул с дороги и пошёл через редкий лес, сохраняя её справа. Несколько раз слышал далёкий рокот двигателя, но машин не видел. Потом впереди раздался одиночный выстрел.

Я остановился. Через минуту второй. Может, часовой проверял оружие, может, охотились, а может, просто развлекались. В здешних краях каждый выстрел мог означать что угодно.

Ещё через пару километров появились первые признаки постоянного присутствия людей. Сначала я увидел срубленные ветки. Потом старое кострище. На дереве висел обрывок маскировочной сети. Возле дороги лежала пустая консервная банка с незнакомой надписью. Гарнизон был близко.

Я начал двигаться медленнее. Местность постепенно поднималась. Болото осталось позади, вокруг появились сухие кусты, редкие деревья и красная, растрескавшаяся земля. Через просветы в растительности я несколько раз видел дорогу. Она уходила на невысокий холм. Именно там, если память не подводила, находилась переправа.

Во время нашего рейда мы наблюдали этот район издалека. Паулу показывал на карте позиции УНИТА и предупреждал, что гарнизон контролирует подходы к дороге. Пора было избавляться от оружия. Если я продолжу идти с автоматом, часовые откроют огонь. Я отошёл подальше от дороги и выбрал густой куст, росший возле кривого дерева с раздвоенным стволом. Снял магазин, передёрнул затвор и поймал выброшенный патрон ладонью. Затем снова вставил его в магазин. Автомат и магазин я спрятал вместе, в небольшой выемке между корнями, а сверху набросал сухих веток и листьев. Запомнил ориентиры: раздвоенное дерево, белый камень, высохший термитник.