Восемь домов. Страница 8

— Долгий, — сказал Марк и закрыл багажник.

✱ ✱ ✱

Шила она сидя на крыле, а он держал ей край подкладки, чтобы не собиралось.

Шила она плохо.

Это выяснилось на третьем стежке: она делала их слишком крупными и тянула нитку слишком сильно, и шов пошёл волной.

— Дай, — сказал Марк.

— Я сама.

— Ты сама уже сделала гармошку.

— Я сама, — повторила Алиса и стала распускать.

Марк сел рядом на крыло и стал смотреть.

Он смотрел молча минуты три, потом сказал:

— Иглу веди на себя, а не от себя. И не тяни, само ляжет.

Она попробовала.

Лягло.

— Откуда ты знаешь? — сказала она через некоторое время, не поднимая головы.

— Я двадцать лет жил с человеком, который умел всё руками, — сказал Марк. — Что-то пристаёт.

✱ ✱ ✱

Шов вышел кривой, но крепкий.

Алиса надела пальто, застегнулась и подвигала рукой.

— Держит?

— Держит.

Она стояла у машины и смотрела на этот шов изнутри рукава.

— Первый раз? — сказал Марк.

— Первый.

Он ничего не добавил.

— Поехали, — сказала Алиса.

Она села в машину и всю дорогу до трассы держала руку так, чтобы чувствовать шов.

✱ ✱ ✱

Они сидели на крыльце, и конверт лежал между ними на ступени, как что-то живое.

— Она оставляла их в каждом доме? — спросила Алиса.

— Я не знал, что оставляла. — Марк смотрел на конверт и не брал его. — Я прошёл первый дом вчера с вами. До этого я к ним не подходил близко. Восемь лет ездил, снимал издалека и уезжал. Ни разу не искал, что внутри.

— Почему?

— Потому что знал: там будет она. — Он наконец поднял глаза. — А я приехал не встречаться с ней. Я приехал её похоронить. Только не выходит.

Алиса не стала спрашивать, кем она ему приходилась. Она уже почти догадывалась и понимала: спросишь — и он опять закроется. Пусть скажет сам, когда сможет.

— Можно только один вопрос, — сказала она. — И вы не отвечаете, если не хотите.

Марк кивнул.

— Когда вы стояли ночью у дома. Я видела. Вы ждали, что дверь откроется?

Он долго молчал.

— Она всегда запиралась, — сказал он наконец. — Всю жизнь. Строила дом, а потом закрывалась в нём от всех, кто её любил. Мы стучали. Она не открывала. — Он смотрел на запертую дверь, будто она была той самой. — Я, наверное, до сих пор стою и стучу. Дурак.

Он сказал это без жалости к себе, просто как факт, и от этого стало ещё тяжелее.

— Она пряталась, — тихо сказала Алиса, вспомнив надпись на кальке. Осеклась. Не стала читать вслух — Марк просил.

Он посмотрел на неё внимательно, но не переспросил.

— Да, — сказал он. — Всю жизнь пряталась. И мы так и не узнали от чего.

В кармане пальто у неё завибрировал телефон. Она включила его час назад — глупо, по привычке, — и теперь он ожил и не желал молчать.

Она достала его. Экран горел: Ник. 14 пропущенных. И сверху сообщение, одно, короткое:

«Алиса. Я знаю, что ты не в салоне. Я знаю про машину и про заправку у моря — там камеры. Скажи, что ты жива, и я приеду. Я никому не сказал. Пока.»

Алиса смотрела на экран.

«Там камеры». Ник не звонил в панике. Ник собирал данные. Он всегда так делал: не искал её — вычислял. Заправка, камеры, маршрут. Где-то на большой карте он уже вёл линию за её машиной, спокойно, методично, как вёл всё в их общей жизни. И эта линия ползла к морю.

Самым страшным было последнее слово. «Пока». Не «я волнуюсь». Не «где ты». А «я никому не сказал — пока». За два года она выучила язык Ника: это не забота. Это условие. Вернись сама, и всё останется тихо. Не вернись — и он поднимет всех: её мать, своих родителей, знакомых с нужными связями. Он не угрожал. Он просто сообщал расклад, как сообщают прогноз.

— Кто? — спросил Марк, глядя на её лицо.

— Жених. — Она впервые назвала Ника так вслух, и слово вышло чужим. — Он меня ищет. И, кажется, найдёт.

— Он опасен?

Алиса подумала.

— Нет. Он хуже. Он прав. — Она усмехнулась невесело. — По всем документам, по всему, как принято, он прав, а я — сбежавшая невеста, которая тронулась умом за два дня до свадьбы и катается с незнакомцем по заброшенным домам. Любой суд, любая мать, любой человек скажет: Ник хороший, Алиса сошла с ума. И я даже не смогу объяснить почему. Потому что я сама не до конца понимаю.

Она замолчала, глядя на тёмный экран.

Ник и правда был хороший. В этом и был весь ужас. Он ни разу не поднял на неё голоса, не забыл ни одной даты, не опоздал ни на минуту. Он приносил ей воду без газа, которую она любит, помнил, что она не ест грибы, оплачивал кредит на квартиру, которую сам же ей и купил. Со стороны это была идеальная забота. Изнутри — клетка с мягкими стенами, где всё уже решено, и решено правильно, и потому спорить невозможно: как споришь с человеком, который всегда прав и всегда добр?

Она поняла это не сегодня. Она поняла это на крыше, три дня назад, когда Ник вынул из её сумки рулетку и убрал в свой карман. «Потеряешь». Мелочь. Но именно тогда, глядя на его карман, она впервые ясно почувствовала: он не отбирает у неё вещи. Он отбирает у неё способ мерить мир самой.

Марк посмотрел на неё, на конверт, на дорогу, уходящую вдоль поля.

— А надо объяснять? — спросил он.

Она подняла на него глаза.

— Вы первый человек, который не спросил, всё ли у меня в порядке с головой.

— У вас всё в порядке с головой, — сказал Марк. — У вас не в порядке с жизнью. Это разное.

Он встал.

— Тогда не будем сидеть.

Алиса ещё секунду держала телефон в руке. Достаточно было написать «я жива» — и линия на его карте остановилась бы, и всё пошло бы к развязке, тихой и правильной. Она это знала. Она умела это лучше всего на свете.

Она открыла заднюю крышку, вынула сим-карту и убрала её отдельно, в маленький карман, — не выбросила, просто вынула. Телефон погас насовсем.

Потом взяла со ступени конверт и пошла к машине.

Дом остался стоять на поле — идеальный, пустой, с тайной комнатой, которую так и не построили. С чертежом, который теперь ехал дальше вместе с ними.

— Куда? — спросила Алиса, садясь.

— К третьему, — сказал Марк. — Пока нас не догнали.

Он завёл мотор. Машина пошла вдоль поля, и в зеркале заднего вида дом становился всё меньше, пока не остался позади совсем.

Алиса держала конверт на коленях. Внутри лежал чертёж с комнатой, которой нет, — единственным местом на свете, где мёртвая женщина позволяла себе спрятаться. Алиса вдруг подумала, что везёт с собой не бумагу, а чью-то тайну, доверенную не ей, а тому, кто пройдёт все восемь. И что она едет не мимо чужой жизни, а внутрь неё — всё глубже с каждым домом.

Она покосилась на Марка. Он вёл машину и молчал, но что-то в нём переменилось за это утро. Восемь лет он снимал только пустое, «потому что пустое ничего не просит». А сегодня сделал первый кадр, где был след человека. Как будто, сам того не заметив, он впервые снял не отсутствие, а присутствие.

Где-то там, за спиной, по другой дороге, к морю уже двигалась ровная спокойная линия.

Алиса не оглянулась.

Она смотрела вперёд, где дорога уходила к третьему дому, и впервые за много лет не знала, что будет дальше, — и это было не страшно, а хорошо.

Глава 5. Попытка отменить

Ночью Алиса проснулась и поняла, что не помнит, где она.

Тёмный потолок был слишком близко и слишком низко. Пахло плёнкой и остывшим кофе. За стеклом стояла чужая ночь — поле, ни одного огня. Прошло несколько секунд, прежде чем всё встало на места: машина, заднее сиденье, спальник, третий дом где-то впереди в темноте. Марк спал на переднем, откинув спинку, дыша ровно и тихо.

Несколько секунд она не могла вспомнить не только где она, но и кто. Как будто во сне с неё сняли всё привычное — квартиру, имя невесты, расписание на завтра, — и осталась просто женщина в темноте, в чужой машине, посреди пустого поля. Ни фамилии, ни роли, ни завтрашнего дня. Пусто и легко, и от этой лёгкости кружилась голова, как на краю крыши.