Восемь домов. Страница 2

— Это кто?

— Не знаю.

— Ты стоишь тут двадцать пять минут с человеком, которого не знаешь.

— Я стою тут с человеком, который снимает стену.

Ник помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без злости.

— Хорошо.

Он взял её сумку, открыл, достал телефон и вложил ей в руку.

— Держи при себе. Просто на всякий случай.

В сумке звякнула рулетка. Ник заглянул внутрь.

— Это ещё зачем?

— Она там лежит.

— Завтра не бери. — Он вынул рулетку и опустил в карман брюк. — Потеряешь.

Алиса смотрела на его карман. Потом кивнула.

— Пойдём вниз, — сказал он. — Твоя мама уже дважды спрашивала, где ты. Я сказал, что ты примеряешь туфли.

— Я не примеряю туфли.

— Я знаю. — Он тронул её за локоть. — Просто это проще, чем объяснять.

Он пошёл к двери и придержал её.

Алиса не сдвинулась с места.

— Иди, я через минуту.

— Алиса.

— Минуту.

Он посмотрел на неё, потом на человека с камерой. Потом на часы.

— Хорошо. Я жду на площадке.

Дверь закрылась.

Стало слышно ветер.

Алиса стояла, придерживая на плечах чужой пиджак, который был ей велик и пах чужим одеколоном, хотя она знала этот запах два года.

— Он не злой, — сказала она вслух.

Человек у трубы разбирал штатив. Он не поднял головы.

— Я и не спрашивал.

Алиса засмеялась — неожиданно для себя, коротко и слишком громко для пустой крыши.

Он сложил ноги штатива, обмотал ремень вокруг корпуса камеры и убрал всё в сумку. Движения были заученные, без единого лишнего.

Когда он застёгивал боковой карман, оттуда выскользнул листок и лёг на гравий лицом вниз. Марк не заметил. Он поднял сумку, проверил замок.

Алиса подошла и подняла листок.

Это была фотография — старая, с загнутым углом, напечатанная на матовой бумаге. На ней был дом. Недостроенный, в один этаж, с проёмами без рам. Свет на снимке был утренний, косой. Дом стоял один, без забора, без соседей, посреди пустого поля.

Она перевернула карточку.

На обороте, синими чернилами, торопливым наклонным почерком было написано одно слово и одна строчка цифр под ним. Слово Алиса прочитать не успела — Марк обернулся.

— Это ваше, — сказала она и протянула фотографию.

Он посмотрел на снимок в её руке. Секунду не двигался.

— Оставьте, — сказал он. — У меня их много.

— Вы уверены?

— Их восемь.

Он сказал это так же, как всё остальное, — ровно, без веса. Развернулся и стал сматывать провод, которого там не было. Просто чтобы не смотреть на неё.

Алиса опустила фотографию в сумку, к рулетке.

— Вы всё?

— Свет ушёл.

Она посмотрела на небо. Оно было ровным и серым и, на её взгляд, не изменилось ни на сколько.

— А что было пять минут назад?

— Пять минут назад была тень от той трубы. Теперь нет.

Он поднял сумку на плечо.

— Завтра будет то же самое.

— Завтра не будет.

— Почему?

— Дождь.

Алиса посмотрела на него.

— Завтра не будет дождя.

— Будет. С утра.

— Мне обещали ясно. Мне это обещали три раза.

— Значит, ясно, — сказал он и пошёл к двери.

Она смотрела ему в спину.

— Подождите.

Он остановился.

— Вы снимаете только пустое?

Вопрос вышел не таким, каким она его думала. Он получился грубее.

Человек постоял, глядя куда-то мимо неё, на серый торец дома, который снесут в среду.

— Пустое стоит спокойно, — сказал он. — Оно не двигается и ничего не просит.

— И всё?

— И всё.

Он открыл дверь.

— Марк, — сказал он, не оборачиваясь.

И ушёл вниз.

Алиса осталась одна.

Она подошла к парапету и ещё раз провела рукой по краю. Кирпич был холодный и мокрый от вечерней сырости. Двадцать два миллиметра. Никто, кроме неё, этого никогда не заметит. Дом простоит так восемьдесят лет, и всё будет нормально.

Внизу, у входа, выгрузили последнюю коробку. Хлопнула дверь машины. Кто-то смеялся.

Она сняла с плеч пиджак, свернула его и перекинула через руку.

На площадке восьмого этажа Ника не было.

На девятом её ждала Рита — сидела на подоконнике в туфлях, снятых и поставленных рядом, и жевала что-то из фольги.

— Живая?

— Живая.

Рита посмотрела на подол.

— Ох.

— Я знаю.

— Ник видел?

— Видел.

— И?

— Сказал, утром решим.

Рита спрыгнула с подоконника, влезла в туфли и взяла Алису под руку.

— Ну и ладно. Слушай, там уже всё расставили, там очень красиво, серьёзно, я не подлизываюсь. Твоя мама плакала над салфетками.

— Над салфетками?

— Они с монограммой. Всё, идём, идём, тебя правда ищут.

Они шли по коридору. Стены были свежепокрашенные, ещё пахли. В конце коридора горело большое окно, тёмное и уже почти зеркальное.

— Осталось потерпеть один день, — сказала Рита. — Один. И всё, ты свободный человек.

— Потерпеть?

— Я в смысле — суета, эти все. Ты поняла.

— Поняла.

Рита ушла вперёд, к дверям зала, откуда снова пошла музыка — та же композиция, снова с начала.

Алиса остановилась у окна.

В тёмном стекле стояла женщина в белом платье с серой полосой по подолу, с чужим пиджаком на руке.

Женщина была совершенно спокойна. Это и было самое страшное. Не то, что она устала. А то, что ей было всё равно.

Она вошла в зал, где всё уже стояло на своих местах.

Столы были расставлены полукругом, стулья затянуты белым, на каждом — бант, завязанный одинаково. Мать стояла в центре и держала в руках две салфетки, почти неотличимые.

— Вот ты где. — Она оглядела дочь и, конечно, увидела подол. Но сегодня не сказала о нём. Сегодня было другое. — Смотри. Слоновая кость или шампань?

Алиса посмотрела на салфетки. Они были одного цвета.

— Слоновая кость.

— Ты даже не смотришь.

— Смотрю. Левая.

Мать поднесла обе к свету, сравнила, отложила правую и сразу забыла про неё. Её лицо было счастливым — по-настоящему, без притворства. Она готовила этот день дольше, чем Алиса была с Ником. Она знала рассадку наизусть, помнила, кто с кем не разговаривает, кого нельзя сажать у окна. Она держала в голове всю конструкцию этого вечера так же, как Алиса держала в голове чертёж.

Это её проект, подумала Алиса. Не мой. Я в нём — несущая стена. Меня нельзя убрать, но меня никто не спрашивал.

Она тут же устыдилась этой мысли. Мать хотела ей только хорошего. Все хотели ей только хорошего. В этом и была вся тяжесть — ей желали хорошего с такой силой, что уже не оставалось места сказать, что она чувствует. Да она и не знала, что сказать. Просто стояла в зале, где было очень красиво, и держала в руке салфетку, которую выбрала не глядя.

Ник подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Устала?

— Немного.

— Ещё день. — Он сказал это ей на ухо, тепло. — Один день, и мы уедем, и никого не будет. Только ты и я.

Он говорил искренне. Он ждал этого дня. Он всё сделал правильно — расписание, машину, воду без газа, которую она любит. Он ни в чём не был виноват. И от этого почему-то было только хуже.

— Один день, — повторила Алиса.

✱ ✱ ✱

Домой она попала после полуночи.

Ник довёз, поднялся, проверил, заперта ли балконная дверь, поставил ей воду на тумбочку и напомнил, что машина за ней придёт в девять. Он поцеловал её в висок и ушёл к себе — они не жили вместе, так решил Ник: «до свадьбы пусть будет как положено». Алиса никогда не спрашивала, кем положено.

Платье она повесила на дверцу шкафа. Серая полоса на подоле осталась. При свете лампы она была даже заметнее.

Платье выбирали втроём — мать, Ник и женщина из свадебного салона, которая говорила «мы» про Алисину талию. Алиса тогда сидела в кресле и пила воду без газа. Когда спросили, какое нравится, она показала на ближнее. Не потому что нравилось. Просто до него было ближе идти. Никто не заметил.

Алиса села на край кровати и высыпала сумку на одеяло.

Телефон. Ключи. Нетронутая помада. Рулетка, которую Ник так и не отобрал, — она переложила её обратно, пока он говорил с матерью. И фотография.