Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ). Страница 10

И если бумага заговорит первой, родственнице уже будет некуда спрятать голос.

Глава 9. Допрос Аделины, бумажная клетка

Аделина плакала грамотно. Подбородок дрожал, глаза блестели, спина оставалась прямой. Так плачут люди, которые помнят, где в комнате каждый зритель.

С лёгким дрожанием подбородка, влажными глазами, прямой спиной и серой шляпкой с искусственными цветами, которая выглядела так, будто пережила уже три семейных трагедии и собиралась пережить четвёртую с приличной скидкой на вдовство.

Я сидела напротив неё за столом Маркерана и держала перед собой расходную книгу. Документы успокаивают.

Люди плачут, оправдываются, вспоминают родство, обижаются на тон, падают в обморок и требуют воды. Документы лежат. И если их правильно разложить, они начинают душить тише любого родственника.

— Деточка, — выдохнула Аделина. — Я не понимаю, зачем это всё.

— Поэтому я буду объяснять медленно.

Маркеран мочла стоял у окна. Но об его присутсвие умирала на полпути любая попытка назвать происходящее «семейным разговором».

У хорошего арбитра даже молчание выдержано по форме. За стеной, в соседнем малом кабинете, один раз щёлкнули зубцы. Печать ждала процессуально.

Я положила на стол первый лист.

— Реестр поставщиков чернил. Три дня назад вы заказали флакон чёрных чернил с серебряной солью.

— В доме готовилась свадьба, — устало произнесла Аделина. — Чернила требуются постоянно.

— Верно. Для приглашений, списка гостей, брачного договора, поздравительных писем, уведомлений поставщикам. Очень занятый день для чернил.

Она чуть расслабила плечи. Рано. Я подвинула второй лист.

— А вот расходная книга. Здесь написано, что флакон с серебряной солью передан не писцу, не распорядителю свадьбы и не в канцелярию. Он передан лично вам. Под подпись.

Аделина посмотрела на строку. Глаза у неё были уже не влажные. Цепкие.

— Я занималась приданым Эленоры.

— Приданое обычно не пишут чернилами, которые оставляют магический след на родовой скрижали.

Маркеран у окна не пошевелился. Хорошо. Если арбитр молчит в нужном месте, допрос превращается из разговора в лестницу. Человек сам ставит ногу на следующую ступеньку, потому что назад уже неловко.

Аделина поправила кольцо на пальце.

— Вы обвиняете меня в подделке?

— Нет. Пока я читаю документы.

— Документы можно трактовать.

— Можно, — согласилась я. — Но они от этого не становятся сиротами. У каждого документа есть родители: дата, подпись и причина появления на свет.

Юридическая генеалогия. К пункту седьмому всех семейных древ. Я развернула третий лист.

— Переписка с нотариусом Дрианом Эйт-Мэррусом. От вас к нему ушло три письма. Первое — о том, что «девочка не справится с ролью». Второе — о том, что «Аврелия мягче и благодарнее». Третье — самое интересное. «Если формула будет внесена, я подтвержу согласие семьи».

Аделина побледнела. В этот раз не театрально — по-настоящему.

Вот это уже было ближе к делу.

— Это частная переписка, — прошептала она.

— В деле о попытке убийства частная переписка очень быстро становится публичной. У неё слабый иммунитет.

— Я никого не пыталась убить!

Голос сорвался. Первый настоящий звук. За стеной снова щёлкнули зубцы.

— Тогда объясните формулу.

Аделина сжала платок. Хороший платок: тонкий батист, кружево по краю, монограмма. Платки у людей вроде Аделины всегда готовы к работе. Как печати у нотариусов.

— Дриан сказал, что это не смерть.

— А что?

— Передача. Юридическая передача носительства. В интересах рода.

— Через нивелирование носителя.

Она вздрогнула.

— Он говорил иначе.

— Какая формулировка?

Аделина молчала, я ждала. Тишина в допросе — очень удобная вещь. Главное не начать её заполнять из жалости. Жалость любит работать секретарём у чужой лжи.

— Замена, — наконец выдавила она. — Он называл это заменой.

— Кого на кого?

— Эленору на Аврелию.

В комнате стало холоднее. Я положила ладонь на край стола.

— Аврелия знала?

— Аврелия делает то, что ей говорят.

Не «нет». Не «бедная девочка». Не «я хотела ей добра». Вещь. Удобная младшая племянница, которую можно поставить в нужную строку, если старшая оказалась слишком живой.

— Значит, решение принимали вы.

Аделина вскинула голову.

— Я спасала семью!

— От чего?

— От позора. От этой девочки, которая с детства не умеет быть благодарной. От брака, который мог поднять весь род Лидских, если бы не её упрямство и её вечное молчание. Аврелия бы справилась. Аврелия слушает.

— А Эленора нет.

— Эленора смотрела так, будто мы все ей должны.

Чужая память в теле шевельнулась неприятным тонким краем.

Ощущением: девочка за столом, тёткин голос над головой, ложка в супе, которую нельзя стукнуть о край миски слишком громко.

Я закрыла это ощущение. Девочка могла вспоминать потом. Сейчас нужно было читать дальше.

— Дриан сам предложил формулу?

Аделина отвела взгляд.

— Он сказал, что есть законный способ.

— Кто ещё был при разговоре?

— Никто.

— Ложь.

Слово получилось спокойным, даже приятным. Аделина дёрнула подбородком.

— Вы не имеете права…

— Имею. Вот копия второго письма. Здесь вы пишете: «Ваш учитель уверяет, что срок в семьдесят два часа достаточен». Какой учитель?

Маркеран у окна наконец немного повернул голову. Хватило. Аделина посмотрела на письмо так, будто оно лично изменило ей после двадцати лет совместной жизни.

— Я не знаю.

— Имя.

— Дриан не называл.

— Значит, учитель был не вашим.

— Я сказала, я не знаю!

На этот раз она почти вскочила.

Маркеран сделал шаг от окна, и Аделина села обратно.

Я отметила про себя: имя «учитель» больнее Дриана. Прекрасно. У каждого дела есть дверь, которая скрипит громче остальных. Иногда это не дверь. Иногда одно слово в письме, написанное рукой родственницы с хорошим кружевным платком.

— Вернёмся к Дриану, — предложила я. — Кто передал ему доступ к семейной переписке Лидских?

Аделина уже не плакала. Платок лежал у неё на коленях без работы.

— Я.

— Кто подтвердил, что Аврелия готова заменить Эленору?

— Я.

— Кто подписал согласие семьи на внесение формулы в брачный договор?

Она закрыла глаза.

— Я.

Три гвоздя.

В семейных делах редко гремят двери. Обычно просто отодвигаешь кружевной платок, потом ещё один лист, и под ними оказывается то, что годами называли заботой.

Я аккуратно сложила листы.

— Госпожа Аделина Лидская, вы подтверждаете, что по просьбе нотариуса Дриана Эйт-Мэрруса передали ему семейные сведения, согласовали замену Эленоры Лидской на Аврелию Лидскую и подписали согласие на формулу, которая в договоре стала пунктом о нивелировании носителя?

Она смотрела мимо меня.

— Я подтверждаю, что Дриан сказал: так будет лучше для рода.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите.

Маркеран подошёл к столу.

— Этого достаточно.

Его голос был ровным. Аделина повернулась к нему с таким выражением, будто до сих пор надеялась, что он всё-таки мужчина, родственник и аристократ, а не должность с позвоночником.

— Маркеран, ты не можешь отдать меня страже.

— Могу.

— Я вдова.

— Под надзором.

— Я тётя невесты.

— Именно поэтому под домашним арестом, а не в общей камере.

Аделина открыла рот. Закрыла. Впервые за разговор она не нашла нужного социального инструмента. За стеной тихо, очень довольно щёлкнули зубцы.

— Процессуальный инструмент доволен, — пробормотала я.

— Я услышал, — сухо отозвался Маркеран.

— Стена тонкая.

— Печать громкая.

Это было почти шуткой.

По меркам лорда-арбитра — уже неприличное веселье.

Стража вошла без шума. Двое мужчин в серых камзолах. Аделина поднялась медленно, собирая достоинство по складкам платья. У двери она остановилась. Повернулась к Маркерану.