Лига пепла. Страница 1

Annotation

Рокси умеет красть драгоценности, сердца и чужие секреты. Главное — не попасться. Годами ей удавалось жить под чужими именами, скрывая запретный дар и обманывая тех, кто считал себя хозяевами мира. Но одна ошибка приводит ее к человеку, который не поддается чарам.

Герцог Зендар Дорвен знает, кто она на самом деле. И Рокси вынуждена согласиться на его условия. Теперь ей придется играть в куда более опасную игру, чем прежде. Среди заговоров, политических интриг и ненависти к магии ей предстоит выяснить, кому можно доверять, почему Лига Шести трещит по швам и какую цену придется заплатить за собственную свободу.

Первая часть трилогии.

Алина Быкова

Глава 1. Петь или удавиться.

Глава 2. На птичьих правах

Глава 3. Гнилое веретено

Глава 4. Черная роза пустыни

Глава 5. Мести сладкий вкус

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

1

Алина Быкова

Лига пепла

Глава 1. Петь или удавиться.

— Именем его Королевского Величества Корвуса Шестьдесят Пятого, Суверена Лиги Шести, Мудрого Хранителя Союза Таларры, Идрании, Люмерии, Аквилора, Тарна и Элбренна…

Голос судьи Вейна разрезал гул толпы — холодный, неумолимый, как сталь гильотины.

Он восседал на возвышении, закутанный в черную мантию с алой подкладкой. Сидела она криво, будто накинута впопыхах. Горностаевый мех сполз с плеча, обнажив парчовый дублет.

Судья сощурился от утреннего света, поджал губы, глянул на магов — брезгливо, как на тараканов, — и зевнул.

— Вы, — голос его накрыл площадь, — уличенные в запрещенном колдовстве, в магии без дозволения Короны, в чернокнижии и растлении юных умов…

Он сглотнул. В животе заурчало.

— …приговариваетесь к смертной казни через повешение!

Он покосился на толпу, где какой-то мужик с аппетитом жевал жареные каштаны. Запах добрался до носа, желудок свело судорогой.

Судья облизнулся и зачастил — хотел поскорее закончить:

— Да свершится сие во Имя Эревайна, дабы Владыка Смерти взвесил ваши души и узрел черноту, что вы впустили в них! Да качнется чаша весов его в сторону Тьмы, да падете вы в его бездонное царство!

Барабаны грянули так, что заложило уши. Слова судьи утонули в грохоте, и толпа подхватила — радостно, требовательно, как на празднике:

— Пусть танцуют!

— Заставьте их станцевать!

Куски лепешек летели изо ртов на плечи соседей, пальцы тыкали в эшафот, где десять человек в грязных робах ждали своей очереди. Бледные, осунувшиеся, с петлями на шеях. Кто-то, зажмурившись, шевелил губами — молился? Кто-то смотрел в небо.

Перед помостом, на низкой деревянной плахе, застыла девушка в мешковатом синем платье. Рядом — скрипач со смычком, устало опущенным вниз, и цимбалист, глядящий в никуда.

Девушка не смотрела на эшафот. Пальцы бесцельно скользили по струнам лютни — туда-сюда, туда-сюда. Без музыки.

«Растление юных умов,— она скривилась. — Шпану грамоте учили, что ли? Или фокусы показывали? Вот и доигрались».

Палач, огромный детина в кожаном фартуке, шагнул к первому. Размахнулся, ударил по табурету — и маг, захлебнувшись криком, сорвался с подмостков. Петля дернулась, хрустнула — и маг затанцевал.

Ноги в грязных башмаках забили по воздуху — скрещивались, разлетались, искали опору там, где теперь была пустота. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, царапали шею, сдирали кожу кровавыми полосами.

Пляс длился недолго.

Толпа взревела от восторга.

— Играй! — прошипел цимбалист, толкая девушку в спину.

— Меня сейчас вывернет, — простонал скрипач, косясь на эшафот.

— Нечего было попадаться, — бросила девушка, не глядя на них.

Она подняла глаза на виселицы — на дергающиеся тела, на толпу, которая выла от восторга, — и улыбнулась.

Поставила пальцы на нужный лад — бойкая, плясовая мелодия хлестнула по площади. Она запела — весело, звонко, переливающимся меццо-сопрано.

«Почему они не колдуют? Почему не спалят палача?— пронеслось между куплетами. — Не может быть, чтобы все были бездари».

Она глянула вниз. Площадь была испещрена рунами — черными, въевшимися в камень, выжженными, как клеймо. Выцветшими и стертыми за тысячи лет топтания. Поговаривали, это кровь последнего черного дракона. Кто-то считал — это просто грязь.

Девушка попыталась потянуться к нитям магии — ощутить ее под кончиками пальцев — не вышло. Нити были неподвижны, словно окаменели. Ее передернуло.

«И работает же. Хитро».

Отыграв финальный аккорд, она оглядела площадь.

Толпа уже не смотрела на виселицы. Все ломились к лавкам с похлебкой, пихались, совали купцам медяки. Болтающиеся тела на фоне этого чавкающего, жующего, довольного люда смотрелись естественно. Как часть пейзажа.

Сброд Нижнего города сюда пускали редко — только по большим праздникам: Коронация, день рождения короля и казни особо опасных преступников. Народ это дело любил: кормили бесплатно.

Спускаясь с плахи, девушка поймала взгляд.

В ложе для знати сидел молодой человек в пышном пурпурном кафтане. Смотрел прямо на нее. Она улыбнулась — коротко, но так, чтобы он заметил. Аристократ встрепенулся, извинился перед соседями и начал пробираться к эшафоту — к ней.

Цимбалист скрестил мизинец с безымянным — девушка кивнула. Он дернул скрипача за плащ, и музыканты растворились в толпе, по пути срезав кошель у толстого купца, рыгающего сбитнем. Тот не заметил.

Аристократ приблизился и поклонился — изящно, как на балу.

— Я восхищен вашим голосом, миледи.

Улыбка у него была безупречной: ни одного кривого или сломанного зуба — он явно не грыз черствые корки. Карие глаза на солнце блестели золотом. Под кафтаном угадывалось тело — не изнеженное жиром, но и голод ему был не знаком. Русые кудри, неуместно чистые, спадали на плечи.

— Я впервые вас здесь вижу. И, слушая, забыл, где нахожусь.

Девушка присела в реверансе — ровно настолько, чтобы не переиграть.

— Благодарю, милорд. — Рука сама собой поправила прядь волос, прикрывая кончик уха — быстро, незаметно. По крайней мере, она очень старалась.

— Вы, должно быть, заблудились. — Он оглядел толпу, словно крыс, копошащихся в помойке, и сморщился. — Таким, как вы, здесь не место. Ваш голос рожден для бальных залов.

Она улыбнулась — чуть кривовато, будто что-то скрывала, и потерла вздернутый носик.

— Судьба бастардов капризна, милорд. Папенька решил, что в особняке мне делать нечего. Так что выбор невелик: либо петь здесь, — она кивнула на площадь, — либо удавиться.

— А я еще удивился — откуда вы знаете этикет. — Он вздохнул. — Прискорбно, когда таланту предлагают такие… безрадостные перспективы.

Он огляделся, поправил кудри и выпалил:

— Мне здесь не нравится. Позвольте угостить вас вином? В «Золотом грифоне»?

— Я бы с радостью, милорд, но… — она опустила глаза на платье. — В таком виде меня примут за прислугу.

— Это мы исправим за полчаса. — Он оживился, как мальчишка, которому пообещали деревянного коня. — Позвольте мне быть вашим… благодетелем на этот вечер.

Девушка улыбнулась одними уголками губ, и снова опустила глаза. Почти застенчиво. Она пыталась сообразить, что еще полагается делать благородной девице, когда на нее так смотрят. В голову лезло только прикрыть лицо веером. Представив, как растопырит пальцы, изображая опахало, она едва не прыснула со смеху. Аристократ моргнул. Улыбка сползла с его лица, уступив место растерянности.

— Боги, какой же я осел! — воскликнул он. — Простите! Я даже не представился!

Он снова поклонился — теперь глубоко.

— Граф Аларик фон Эверсберг. А вы, миледи?

Девушка внутри взорвалась фейерверком. Фон Эверсберг!

Она прикусила губу, чтобы не расплыться в ухмылке.