Урок предательства. Страница 5

Ее ноющие слова, вечный запах лекарств из ванной, детский плач – это просто элементы пейзажа. Как кваканье лягушек и комары. Я перестал с ними бороться. Я просто позволил им быть. И в этом есть своя извращенная свобода. Свобода от ожиданий. От себя в первую очередь.

Когда она, сквозь свою апатию, пытается бросить в мою сторону колкость о том, какой я безынициативный, я уже не злюсь и не оправдываюсь. Я мысленно соглашаюсь. «Да, я тряпка. Да, я ни на что не способен. И что?» Это мой щит из сарказма, направленного внутрь. Если я сам признаю себя ничтожеством, то ее слова теряют всякую силу. Они больше не ранят, потому что бьют в уже мертвую зону. Я принял приговор и примирился с ним. Жизнь в тюрьме становится терпимой, когда ты забываешь, что такое воля.

Я не счастлив. Но я и не несчастен. Я – нейтрален. Я нашел свой душевный «ноль». Я функционирую. Я выполняю минимум социальных и бытовых обязательств. Я приношу деньги. Я обеспечиваю выживание семьи как биологического организма. Все остальное – не входит в пакет моих услуг. Иногда, в самые тихие моменты, когда я один в машине, до меня доходит шепот чего-то острого и горького – что-то, похожее на тоску по тому, кем я мог бы стать. Но я быстро гашу его, включая громкую музыку или очередной подкаст. Мне не нужны эти всплески. Они нарушают мой хрупкий циничный покой.

Я выбрал комфорт небытия над болью бытия. И в рамках этого ада я достиг стабильности.

Что будет дальше? Когда я позволяю себе скользнуть взглядом в будущее, я не вижу там никаких событий. Я вижу протяженность. Длинный, серый, безликий коридор, идентичный сегодняшнему дню.

Дети. Они будут расти. Их потребности станут сложнее. Им понадобятся не просто памперсы и каша, а репетиторы, кружки, потом институт. Я вижу, как эта тень будущих расходов ложится на меня, и моя спина инстинктивно сгибается. Я не представляю себя на их выпускном – гордым отцом. Я представляю себя тем же уставшим человеком в углу, который смотрит в телефон, пока другие радуются. Я буду обеспечивать их финансово, потому что это – моя функция. Но эмоционально? Я уже сейчас исчерпан. С годами во мне не прибавится сил, только пустоты.

Ее здоровье будет ухудшаться. Это медицинский факт, такой же неотвратимый, как смена сезонов. С возрастом все это будет только усугубляться. Я не вижу себя рядом с больной, немощной старухой, ухаживающим мужем. Я вижу себя в той же соседней комнате, еще глубже ушедшим в свой побег, еще более ожесточенным из-за того, что на меня лягут новые заботы. Ее болезнь – это медленно движущийся на меня поезд, а я – привязанный к рельсам. Я не пытаюсь увернуться. Я просто жду столкновения.

Мое единственное будущее – это углубление. Все то же самое, но еще больше. Еще больше работы, чтобы покрывать растущие расходы. Еще больше времени в телефоне, чтобы не сходить с ума. Еще больше молчаливой злобы. Еще больше эмоциональной пустоты. Я не жду кризиса, который все изменит. Я не жду чуда. Я жду износа. Как механизм, который работает до полного истощения ресурса.

Иногда, в самые темные ночи, пробивается мысль, в которой я сам себе не решаюсь признаться: я просто жду конца. Не самоубийства – нет, это слишком активное действие. А просто… окончания. Когда все это как-нибудь закончится само собой. Когда силы окончательно иссякнут и можно будет просто перестать. Но это – не план и не желание. Это – пассивная капитуляция. Отказ от будущего как от чего-то, что можно формировать.

Моя перспектива – это отсутствие перспективы. Это статичная картина. Я не вижу света в конце туннеля, потому что мой туннель не имеет конца. Он просто есть. И я бреду по нему, опустив голову, не ожидая ничего, кроме продолжения пути. Самое страшное позади – позади надежда на перемены. Осталось лишь инерционное движение вперед, в никуда. И в этом есть своя ужасающая, но окончательная ясность.

Линда

Год первый

Это начинается не с громкого скандала, а с тишины. Той самой, что громче любого крика. Сначала это похоже на ритуал отчаяния. Я выбираю момент, когда дети спят и дом погружается в подобие покоя. Я подхожу к нему. Он сидит в своем кресле, уткнувшись в телефон. Я говорю тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Нам нужно поговорить».

Он не отрывает взгляда от экрана. Его палец продолжает листать ленту. Проходит несколько секунд, и он издает нечто среднее между «угу» и вздохом. Это значит: «Я в курсе, что ты существуешь, но не сейчас».

Я все равно начинаю. Говорю о своем страхе. О том, что мы тонем. О том, что я не справляюсь одна. О том, что мне нужна его помощь, его поддержка, его просто… присутствие. Не физическое, а душевное. Я смотрю на него и вижу, как его сознание строит стену в режиме реального времени. Его взгляд становится стеклянным, отстраненным. Он может кивать, даже говорить что-то вроде «понял» или «обсудим потом», но я-то вижу: его нет. Он уже ушел. В свой футбол, в свои машины, в туда, где меня не существует.

Иногда он встает и уходит физически – на кухню, в туалет, «проверить счетчик». Любой предлог хорош, чтобы разорвать пространство диалога. Возвращается он уже с таким видом, будто ничего и не было. Будто мои слова были просто помехами в эфире, которые он благополучно отфильтровал.

Что я чувствую на самом деле? Метафизическое одиночество. Это не просто чувство, что тебя не слышат. Это ощущение, что ты говоришь на языке, которого больше никто в мире не знает. Ты кричишь в безвоздушном пространстве, где звук не может распространяться. Твое «я» перестает быть видимым, осязаемым. Ты становишься призраком в собственном доме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.