Ложь на тонких ножках. Страница 3

Нелепая бытовая заминка отняла драгоценные часы. Но странным образом она не расслабила, а, наоборот, вернула ощущение реальности. За мутной историей с Фоминым, его паникой и деньгами, за лицом избитого парня на видео существовала обычная жизнь с котом, соседкой, бытовыми обязанностями. Эта жизнь была хрупкой и нуждалась в простой, понятной защите: покорми, приюти, не оставь. Возможно, где‐то в Балаковске, в доме с фарфоровыми кошками или в темном подвале, Алексей Фомин тоже когда‐то мечтал о такой надежной защите. И не получил ее. А может быть, все совершенно иначе. Мне не давало покоя выражение лица «узника», за которого требуют серьезную сумму в пять миллионов. Страх? Да, это нормально. Жертвы всегда боятся, это инстинкт. Если тебя похитили, ты не знаешь, что они еще могут придумать. Но злость? Странно.

Я плотно закрыла дверь, щелкнув замком. Чувство вины перед котом растворялось, трансформируясь в холодную решимость. Я взялась за это дело. Теперь нужно было довести его до конца, размотать клубок лжи, который Фомин принес на порог. И заняться делом следовало с того места, где все началось, – с тихого городишка Балаковска, где каждый знает каждого и где наверняка кто‐то что‐то видел.

Сумка с оборудованием и термосом уже лежала на пассажирском сиденье. Я села в машину, вдохнула знакомый запах кожи и старой бумаги, завела мотор. Рыжик в безопасности. Теперь можно погрузиться в темноту чужой беды. Я выехала на пустынную ночную улицу, где фонари растягивали в лужах длинные дрожащие блики.

«Ложь, – повторила я про себя, набирая скорость. – Она здесь с самого первого звонка. И стоит она, как та хрустальная ваза, на тонких‐тонких ножках семейных секретов. Будем смотреть».

Глава 2

Дорога в прошлое, хвост в настоящем

Дождь сменился колючей, пронизывающей наледью, которая хлестала по лобовому стеклу с таким усердем, будто хотела стереть в порошок и дорогу, и мое желание куда‐либо ехать. Моя машина, темный внедорожник, который повидал на своем веку не одну такую поездку, покорно стояла у заправки, глотая бензин и выдыхая в салон струю горячего сухого воздуха. Я пролистывала карты на планшете, мысленно уже проклиная и федеральную трассу, и разбитую региональную дорогу, и себя за то, что опять ввязалась в историю с семейным подтекстом. Опыт подсказывал: там, где замешаны родственные чувства, вина и потенциальное наследство, пахнет не только домашними пирогами, но и большой кровью. Чаще всего в таких историях всплывает наследство, за которое бьются разные претенденты. Причем некоторые юридически и прямого отношения‐то не имеют к оспариваемым деньгам или иным активам. Но именно они и бьются не на жизнь, а на смерть за чужое богатство. В общем, разбираться и разбираться еще в этой ситуации. Ровно в полночь, как и договаривались, к заправке подкатил черный «Мерседес». Он вильнул на скользком асфальте, и из него вылез Фомин. Махнул рукой, отпуская водителя, и осмотрелся, выискивая взглядом мою машину. Я просигналила фарами.

Мой заказчик переоделся в темные джинсы и дорогую дубленку, но этот камуфляж не скрывал главного – он был натянут как струна. Состояние неестественной собранности, за которой читалась паника. В руках он нес объемистый кожаный портфель, прижимая его к себе, как дипломат с государственными тайнами.

Я щелкнула замком. Фомин втиснулся на пассажирское сиденье, принеся с собой запах морозной ночи, дорогого парфюма и чего‐то эмоционально кислого – чистого, неразбавленного стресса.

– Все, что вы просили, здесь. – Он швырнул портфель на заднее сиденье, его пальцы слегка дрожали. – Едем?

– Пристегнитесь, – коротко бросила я, включая поворотник. – Не хотелось бы, чтобы вы разбились в случае аварии. Мы еще даже не приступили к расследованию.

Первые полчаса мы ехали в гробовой тишине, если не считать воя ветра и шуршания щеток стеклоочистителей. Я чувствовала, как мой клиент дергается, нервничает, как пульсирует в нем энергия. Его пальцы отбивали нервную дробь по колену. Он смотрел в окно, но взгляд был пустым, направленным куда‐то глубоко внутрь себя, в тот самый черный ящик, где хранились все его ошибки.

Терпеть это молчание дальше было выше моих сил. Мне нужна была картина, а не просто испуганный клиент.

– Расскажите про мать Алексея, – нарушила я тишину, резко включив дальний свет на пустом участке трассы. – Вы обмолвились, что вошли в его жизнь только после ее смерти. Кем она была?

Фомин вздрогнул, будто его ткнули в открытую рану.

– Таня была доброй, слишком доброй для этого мира. Мы были очень молоды. Я уехал в Питер покорять мир, а она осталась в Балаковске. Я не знал, что она беременна. Клянусь.

– А ваша мать знала? – спросила я, уже чувствуя подвох.

Резкий короткий выдох, полный горечи.

– Да. Узнал это уже после ее смерти. Она знала, но не сказала мне. А когда Таня пришла к моей матери за помощью, она ее прогнала.

В его голосе звучала каменная непробиваемая горечь. И направлена она была не на себя, а на покойную родительницу.

– А что, матушке не понравилась невестка? – уточнила я, мысленно уже дорисовывая этот банальный и оттого особенно мерзкий сюжет.

– Гордыня проявилась, – прошипел он. – Чистейшей воды амбиции. Она готовила для меня «достойную партию», а Таня была из простой семьи, работала в библиотеке. Для моей матери это было клеймо, позор для нашей «династии». – Он произнес последнее слово с такой ядовитой иронией, что в салоне стало тесновато.

– А вы? – не отпускала я. – Вы пытались ее найти? После отъезда?

Он замолчал надолго. За окном в снежном вихре мелькали желтые огни фур.

– Нет, – наконец выдавил он, – не пытался. Устроился, женился, погрузился в бизнес с головой. Убедил себя, что она нашла другого, что не хочет меня видеть, что все к лучшему.

– Удобная позиция, – заметила я, не скрывая сарказма.

Он резко повернулся ко мне, и в темноте я почувствовала, как вспыхнул его взгляд.

– Что удобного?!

– Думать, что она не хотела, это снимает с вас ответственность. Вы не бросили – вас отвергли. Чувствуете разницу?

– Вы не имеете права… – закипел он, и в голосе зазвенел металл.

– Имею полное право, – холодно перебила я. – Вы наняли меня не для утешений, а чтобы докопаться до сути, а суть начинается с вас, с ваших поступков. Вы уехали, ваша мать прогнала беременную молодую женщину, ваш сын вырос в детдоме. Это факты. Мне все равно, что вы чувствуете – вину, гнев, раскаяние. Мне важно, как это все видел Алексей. Он мог вас ненавидеть еще до личной встречи, и для этого были все основания.

Фомин откинулся на сиденье, сжав виски пальцами так, будто хотел выдавить из себя боль.

– Он не ненавидел, я бы понял, – прошептал он. – Сначала был холоден, отстранен, но потом пошел на контакт. Я очень старался наладить отношения: давал деньги, предоставил дом, оплатил учебу в колледже.

– Пытались купить расположение? – спросила я безжалостно.

– Я пытался наверстать упущенное! – крикнул он, ударив ладонью по пластику торпедо. Звук получился глухим и жалким. – Вы не понимаете! Когда я впервые увидел его, был шокирован, потому что он вылитый я в его годы. Та же улыбка, тот же взгляд, даже жест, когда он поправляет волосы. И я захотел исправить все упущенное. Все!

– А ваша супруга? – плавно перевела я разговор. – Как она отреагировала на «вылитого вас»?

Он замолчал. На этот раз пауза была тягучей, болезненной.

– Светлана не может иметь детей, это наша общая трагедия. Появление Алексея стало для нее ударом ниже пояса. Она увидела в нем живую иллюстрацию моего прошлого. Моей измены.

– Она считает ваш старый роман изменой? Хотя вы тогда еще не были вместе?

– Для нее не имеет значения «тогда». Есть факт: у меня есть сын от другой женщины, а у нее вообще нет детей.

В его голосе прозвучала не жалость к жене, а усталая жалость к ситуации, в которую они все угодили.

– Она с ним общалась? Виделась?