Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ). Страница 21

Из второго парка ответа на наш запрос ещё не пришло. В деле первого парка ответной расписки не было.

Батарея не получила ничего.

— И вот что я прошу заметить особо. — Я не убирал пальца со схемы. — Батарея просила два сорта: шрапнелью резать нити, гранатой вырывать колья и подавлять окоп. По наряду четыре тысячи сто двадцать семь ей шла одна шрапнель, причём меньше расчётного расхода. Строка гранат исчезла ещё при разнарядке, а шрапнель не довезли. Недостаточный и неполный наряд затем ещё и оборвался в пути.

Я положил на сукно учебный разрезной образец Тураева и акт повторной поверки двенадцати трубок из контрольного ларца, отобранного при приёмке той же, семнадцатой партии. Сам ларец остался у Тураева; груз к этому времени уже ушёл. Три трубки повторной поверки не выдержали, девять были признаны годными. По двенадцати образцам нельзя было судить обо всём наряде. Они доказывали только одно: принятая трубка и целая пломба ещё не означают, что у батареи окажется исправный выстрел.

— По первичному акту у семнадцатой партии часть изделий забраковали до отправки. Контрольные образцы оставили из принятой части; при повторной поверке три из двенадцати не прошли. Складывать эти доли нельзя, но относятся они к одной партии и к одному наряду.

Стало тихо, и в тишине я слышал, как за окном тот же денщик всё водит и водит свою лошадь.

Тыртов первым подвинул к себе трубку, поглядел на срез и отодвинул.

— По моей части возражений нет, — проговорил он. — Вагон подан, вагон отправлен, задержки в четверо суток на узле — не моя вина, а комендантская. У меня пропускная способность, господа, я за содержимое ящиков не отвечаю и отвечать не могу.

— Никто вас и не винит, — отозвался я.

— Тогда что же вы от меня хотите?

— Ничего. Я хочу, чтоб вы это сказали вслух, при генерале, и чтоб это записали. Что вы за содержимое не отвечаете.

Тыртов помолчал, соображая, нет ли тут ловушки, и не нашёл.

— Не отвечаю, — сказал он с достоинством. — И не должен.

— Благодарю. — Я повернулся к Кайсарову. — Господин полковник, а вы?

Кайсаров был из тех, кто заранее обижен.

— Требование выставлено пятого. Наряд получен. Наряд закрыт как исполненный. У меня в отчётности эта партия числится выданной войскам, и подписи на ней не мои выдуманные, а парковые. — Он повёл подбородком в сторону Ремеза, не глядя на него. — Вот его.

— И вы за содержимое не отвечаете?

— Я отвечаю за то, чтоб наряд был выписан и закрыт. Вскрывать ящики — не моё дело и не моими руками.

— Благодарю. — Я обернулся к Бунакову. — Ваше превосходительство, промежуточные звенья не могут отвечать за скрытое качество и не должны изображать приёмщиков. Но каждое обязано подтвердить сохранность мест, номера пломб и передачу следующему. В нашем деле эта цепь обрывается после выдачи транспорту. А батарея груза не получила.

Бунаков наконец поднял голову, и глаза у него оказались усталые и внимательные разом.

— Дальше, — произнёс он.

— Позвольте и мне, — сказал Лощинин.

Он сидел до сих пор с краю, слушал с приятным, доброжелательным вниманием, и портсигар его лежал перед ним на сукне, и он до него не дотрагивался. Теперь он его тронул — повернул на четверть, поставил ровно, — и я понял, что сейчас будет.

— Прежде всего, — начал он, — я хочу сказать, что подпоручик проделал работу, которой у нас не делает никто. Я говорю это без иронии, господа. Я третий год в снабжении и первый раз вижу, чтоб человек прошёл одну партию ногами от станка до батареи. Это стоит благодарности, и я первый её предлагаю.

Он оглядел стол — и стол, я это видел, сразу подобрел.

— Теперь по существу. — Портсигар лёг ровнее. — Дело прискорбное. Партия не дошла. Виноватых будем искать, и, если найдём, я первый подпишу что угодно. Но, ваше превосходительство, позвольте одну цифру. Одну.

Он открыл папку, и папка у него была тонкая — он знал, что толстые не читают.

— За минувший квартал по моему участку прошло тысяча сто сорок нарядов. Исполнено девяносто четыре процента. Я не прошу за это хвалить; я прошу сравнить. Подпоручик привёз нам один наряд из тысячи ста сорока. Один. Он привёз его блестяще — с подписями, с часами, с трубками, — и я снимаю шляпу. Но это один. Это, господа, называется случай. Прискорбный, вопиющий, — но случай. И строить по одному случаю переустройство всего подвоза значит…

— Значит что? — спросил я.

— Значит остановить подвоз, голубчик, — ответил он мягко, и вот тут он меня и достал. — Вы предлагаете считать не места, а годные выстрелы. Превосходно. Считать я не против, я, ей-богу, за. Я только спрашиваю: кто? Где? Когда? Вскрывать ящик — это, по вашим же словам, неделя на партию. У Ремеза их десяток в день. Умножьте, подпоручик. Умножьте при мне, вы человек с образованием.

Я молчал, потому что множить было нечего: он был прав.

— Парк станет колом, — продолжал он без всякого торжества, ровно, как объясняют больному. — Станет колом парк — станет узел, за узлом станет дорога. И через месяц вашей батарее не дойдёт не одна партия, а ни одной. Вы хотите, чтоб снаряд считали. Я хочу, чтоб снаряд ехал. И вот в чём беда, милый мой: сегодня это разные вещи. Ежели вам угодно, я это скажу прямее: считать некогда, потому что война.

— И последнее, простите. Про завод. Взял вдвое против выпуска — взял. Скверно. А кто бы взял иначе? Казённые не успевают, вы это знаете лучше меня. Ежели мы станем раздавать наряды только тем, кто наверное исполнит, мы раздадим их четверым, и они будут исполнять до второго пришествия. Мы берём тех, кто берётся. Часть переврёт, часть просрочит, часть сдаст брак — и всё-таки это будет больше, чем ничего. Без нас, господа, и этого бы не было.

И он тронул портсигар костяшкой — раз, негромко.

Лощинин не солгал. Он только положил рядом с моим нарядом число, возле которого тот сделался исключением.

— Ваше превосходительство, — сказал Кайсаров, оживившись, — я полагаю, случай следует отметить особо и распорядиться дознанием по транспортной команде.

— Команда есть, но состав сменён, начальник переведён, книга сдана в дивизионный архив. Запрос отправлен; ответа пока нет.

— Тем более, — заключил Кайсаров с облегчением.

Бунаков молчал и глядел на распиленную трубку. Потом взял её, повернул к свету и стал глядеть на срез — долго, дольше, чем нужно, чтоб увидеть.

— Тысяча сто сорок нарядов, — проговорил он наконец, как бы в трубку. — А сколько из них кто-нибудь прошёл ногами?

— Виноват? — переспросил Лощинин.

— Один, — сказал Бунаков и положил трубку. — Вот он привёз. Стало быть, у нас не один случай из тысячи ста сорока. У нас один проверенный из тысячи ста сорока. А про остальные тысячу сто тридцать девять мы не знаем ничего. Мы знаем, что бумаги по ним сошлись. — Он поднял глаза. — По этой ведь тоже сошлись.

Лощинин помолчал секунду — одну, но я её услышал.

— Это софизм, ваше превосходительство, — отозвался он, улыбаясь. — Нельзя же от одного случая заключать ко всем.

— Нельзя, — согласился Бунаков. — Оттого я и спрашиваю.

И тут поднялся Ремез.

Он поднялся неловко, зацепив скамью, и стопка его качнулась, и он придержал её локтем. Никто его не звал. Он стоял, немолодой, обрюзгший, в мятом от дороги мундире, посреди чистой комнаты, и все на него посмотрели — впервые за всё утро.

— Дозвольте, ваше превосходительство.

— Кто вы? — спросил Бунаков.

— Капитан Ремез. Заведую армейским артиллерийским парком. — Он сглотнул. — Через мои руки она и прошла.

Кайсаров подобрался и отодвинул папку на вершок, будто боялся, что забрызгает.

— Говорите, — велел Бунаков.

— Я привёз заверенные листы, — начал Ремез и положил ладонь на папку. — Подлинники опечатаны в парке, место хранения указано в справке. Ежели назначите ревизию, сверят строку со строкой.

— Проверим. Дальше.

Ремез помолчал. Он глядел не на генерала, а прямо перед собою, в сукно.