Дедушка влюбился. Страница 3

На запотевшем зеркале я начертил пальцем цифры в столбик, как учили в школе, перемножил, и вот результат: 1095 см. Без малого одиннадцать метров. Если пренебречь високосными годами и опустить младенчество, я чищу зубы примерно пятьдесят восемь лет. Правда, в раннем детстве, пока не появились тюбики вроде «Поморина» и «Петрушки», мы пользовались порошком в круглых картонных коробочках с улыбчивым розовощеким бутузом на крышке. Стоила такая упаковка всего 6 копеек. Но для простоты подсчетов можно приравнять порошок к пасте. Итак, умножаем. Я снова обратился к мутному зеркалу, как к классной доске:

Что?! Не может быть! 638 метров? Всего-навсего?! Это же расстояние от моего дома до платформы Лысенковская, или в просторечье – Лысая гора. Какая же короткая дистанция от пионера до пенсионера, точнее, полупенса! Конечно, если бы я приучился чистить зубы дважды в день (еще и перед сном, как Инь), вышло бы целых 1276 метров. Но мне это не удалось. На ночь я освежал полость рта всего месяца два после свадьбы, а это меньше двух метров. Статистическая погрешность – даже учитывать не стоит.

Вздохнув, я начал елозить щеткой по «эмалям и камеям», еще, между прочим, собственным, если не считать двух имплантов справа внизу… А вот обе мои бабушки, Анна Панкратовна и Мария Семеновна, жевали вставными челюстями, хотя им не было и пятидесяти. Когда я оставался у них ночевать, то, проснувшись утром, старался не смотреть на стакан, где отмокали, увеличенные водой, как лупой, белые, без изъянов зубы, торчавшие из розовых пластмассовых десен. Эти протезы казались мне хищными мутантами, способными на самую кровожадную дикость. Я даже придумал историю про то, как они по ночам покидают свои емкости, вылетают через форточку и устраивают в темном небе воздушные бои, вроде наших «ястребков» и фашистских «мессеров». Мутанты? Нет, такого слова в ту пору еще не было.

Анна Панкратовна умерла, когда я служил в армии. В строевую часть пришла похоронная телеграмма на специальном бланке, но комбат Попов объяснил: по закону бабушка не считается близкой родственницей защитника Родины, поэтому внеочередной отпуск в связи с ее кончиной, согласно «недавнего разъяснения к инструкции Министерства обороны СССР», мне не положен…

…Я очнулся, вернулся из прошлого в реальность и ощутил во рту мятный вкус зубной пасты. Приступы воспоминаний, ярких, отчетливых и подробных, как пейзажи Клевера, я называю «мемуаразмами». Они стали накатывать на меня, между прочим, после того, как я попал в «Коммунарку» с коронавирусом. Нет, это не значит, что раньше меня никогда не посещали всякие там думы о былом. Разумеется, посещали: человек одновременно живет в текущей реальности и в мире своего прошлого. Однако в последнее время минувшее стало мне интереснее и важнее настоящего. Почему? Вероятно, перед уходом человек, по замыслу Куратора Эксперимента, должен провести подробную инвентаризацию прожитого. Зачем? Свинок, пардон, отец Нектарий, мой одноклассник, считает, что таким образом мы готовимся к Страшному суду, где взвесят все наши грехи и благодеяния. Не понимаю. Допустим, в лихие девяностые имярек, зарабатывая первоначальный капитал, отправил на тот свет дюжину своих конкурентов, а потом, разбогатев, построил детскую онкологическую клинику, где были спасены от смерти несчастные ребятишки, но при этом благотворитель через эту самую больничку отмывал деньги, заработанные на продаже дури малолеткам, однако на доходы от наркоты этот меценат финансировал программу «Достойный закат», поддерживая одиноких старпёров. Ну и кто он после всего этого – праведник или грешник? Как взвешивать? Тупо считать, скольких спас, а скольких погубил? Обязательно спрошу Свинока при встрече!

Я прополоскал рот, стер с зеркала померкшие цифры и всмотрелся в свое отражение. Иногда полезно напоминать себе, как ты выглядишь в реальности, а не на парадном автопортрете, который мы мысленно нарисовали и храним в льстивой памяти. Когда в метро школьница впервые в моей жизни произнесла, указав на свободное место: «Садитесь, дедушка!» – я стал озираться, выясняя, к кому же относится эта редкая в наши дни вежливость на транспорте. Оказалось – ко мне. «Спасибо, внучка…» – пробормотал я и от неожиданности сел, хотя собирался выходить на следующей остановке. Дожил! Пришлось расстаться с седой ухоженной бородой а ля старый Хэм, оставив модную недельную щетину, о чем меня давно просила Роз-Мари.

– Наконец-то! – воскликнула она, когда я в новом облике явился на канал. – То что надо! Влюбился-таки?

– Нет. Но планирую.

– Давно пора!

– Зачем?

– Чтобы глаз в кадре горел!

Хорошенько протерев зеркало, я вгляделся: передо мной стоял немолодой, но подтянутый джентльмен, умеренно злоупотреблявший радостями бытия. Цвет кожи здоровый, освеженный крымским загаром. Пигментные пятна на висках я убрал в прошлом году лазером – совсем не больно. Брови ровные, без инородческого совиного разлета. Глаза серые, небольшие, но умные. Нос крупный, однако до стадии старческого шнобеля еще не дорос. Подбородок волевой, но обидчивый, с ямочкой, как у композитора Евгения Мартынова. Лицо довольно узкое, и это хорошо, так как на экране мордастый ведущий похож на вымя с глазами. Губы чувственные, но с опущенными уголками, что свидетельствует о приобретенном презрении к жизни или (если верить доктору Мясникову) ненадлежащем кровоснабжении головного мозга. Иногда по утрам я чувствую в черепе мягкую тяжесть, словно моя башка – подушка, туго набитая перьями. Однако после крепкого чая с сахаром все проходит. В общем, внешний вид у меня на четверку с плюсом, в свои шестьдесят с хвостиком выгляжу на пятьдесят, даже чуть моложе. Росту бы прибавить не помешало: 176 – это, конечно, маловато для победителя жизни, но Пушкин и Лермонтов были еще ниже, а Александр Македонский – только не смейтесь – метр пятьдесят. Короче, по ту сторону «говорящего правду стекла» (Ходасевич) красовался не юный, но вполне годный еще к употреблению мужчина с роскошной сединой.

Нет, я не льщу себе: с юности главное мое достоинство – это волосы, густые и вьющиеся, они достались мне с фамилией Ригин от отца Ивана Дмитриевича. Кстати, именно из-за своей шевелюры попал на телевидение. Но у папы кудри были цыганистые, с маслянистым блеском, а у меня темно-русые, с возрастом засеребрившиеся. «Дай своей промерцать сединой посреди золотого народа!» Это – Владимир Соколов.

В молодости, если я долго не стригся, моя прическа превращалась в кучерявый шар, как у «черной пантеры» Анжелы Девис, и однажды декан нашего литфака остановила меня в коридоре и отругала за внешний вид, недостойный будущего педагога, я спорить не стал и пообещал сходить в парикмахерскую.

4. Инна

На другой день мы после занятий сидели в пивном баре нашей обычной компанией: Кот, Шурин, Свинок (в ту пору еще Володя Козлов, а не отец Нектарий), Дон и я. Говорили, разумеется, о бабах, хотя большинство из нас только приобщались к большому сексу, а кое-кто (не будем указывать пальцами) оставался девственником. Но о чем же еще разглагольствовать выпившим студентам? Верно сказал Кот, он же Коля Котомкин, поэтическое светило нашего курса:

Распалившись, я вышел на улицу, чтобы позвонить из будки однокласснице Вике Селивановой. С ней у меня в школе были ровные, дружеские, ничего не предвещавшие отношения. Глупые поцелуи после шампанского на выпускном вечере во время медленного танца не в счет. Получив аттестат зрелости, она как-то сразу выскочила замуж за курортного знакомца и, «дела вдаль не отлагая», родила. Несколько раз я встречал ее на Ореховом бульваре с коляской, слушал щебет о здоровье дочери и планах на будущее, почему-то краснея, словно это был мой ребенок. Вдруг Вика мне позвонила и плачущим голосом пригласила в гости – посоветоваться по очень важному вопросу.