Встретимся в синий час. Страница 2

– Похоже, твоя мама так и не оставила затею с университетом, – говорит она.

– Даже ты заметила? – Я беру пончик в форме медвежьей мордочки и мрачно смотрю ему в глаза. – Господи, как у нее развились навыки общения.

– Чисто ради любопытства, а чем ты хочешь заняться? – спрашивает Даниэль. – Потому что очевидно: работать здесь ты не хочешь.

– Я еще молодая. Ты знала, чем хочешь заняться, когда тебе было семнадцать?

– Да. Я хотела писать.

– Ладно, ты плохой пример для иллюстрации моей мысли. – Я пожимаю плечами. – Я пока не знаю. И может быть, не узнаю никогда. К тому же какая разница? Ничто не длится вечно. То, что сегодня у меня есть некая мечта, вовсе не значит, что она будет хоть чего-то стоить завтра, поэтому какой смысл строить планы?

Даниэль склоняет голову набок:

– Интересно.

– Что?

– Ничего. Просто это полная противоположность жизненной философии твоей мамы, – говорит она. – Я в жизни не встречала столь страстно преданного своему делу человека. Есть некоторая ирония в том, что ее дочь пошла совершенно иным путем.

Она говорит это непринужденным тоном, словно просто констатирует факт, но что-то в ее выборе слов задевает меня.

Я отгоняю неприятное чувство и запихиваю в рот пончик-мишку. Отряхиваю руки, глотаю, широко улыбаюсь Даниэль:

– Продолжим разбирать пленки?

– Продолжим? – Даниэль строго смотрит на меня.

– Я могу прилежно трудиться, когда хочу.

И я прилежно тружусь до конца смены. Помогаю Даниэль сортировать пленки по номерам пациентов и году стирания, выбраковываю те, которым – если свериться с базой данных на ноутбуке Даниэль – больше десяти лет. Но, даже работая, разбирая коробку за коробкой, я не могу перестать думать о том, что она сказала.

Полная противоположность страстной преданности. Это напрягает меня больше, чем хотелось бы. Неужели я и вправду такая?

Странно. Раньше я такой не была.

Все начинается со звука.

Это официальный девиз клиники Sori, он стоит в заголовке на главной странице сайта, его печатают на визитных карточках. Sori по-корейски значит «звук», и это слово намекает на сам процесс стирания памяти. Чтобы что-то забыть, пациент должен предоставить набор звуков, связанных с воспоминанием, от которого хочет избавиться. Это могут быть голосовые сообщения, песни, фоновые шумы, что угодно. Чем конкретнее они привязаны к воспоминанию, тем лучше, но подойдут и звуки общего характера, способные запустить достаточно ассоциаций. Процесс, по сути, начинается не когда пациент садится в процедурное кресло, а с собирания звуков.

Здесь также есть намек на новые начинания, которые обеспечивает стирание памяти, – для клиники это главное. Новая жизнь и исцеление.

Понимаю, это может стать серьезным искушением.

Июльская вечерняя жара ложится на кожу липкой испариной, я иду вдоль пляжа Хэундэ, в одной руке – телефон, на другой болтаются сандалии. Я нажимаю на «вызов», смотрю на экран – секунду спустя там появляется знакомое папино бородатое лицо.

– Привет, Йена Пэ! Как дела? – говорит он.

На заднем плане – полки в гостиной нашей ванкуверской квартиры, до отказа забитые растениями в горшках и книгами по садоводству. Даже по фейстайму я вижу, что растения, как обычно, лучатся здоровьем – папа, прирожденный садовник, заботится о них, как о родных детях, хотя проседающим полкам тоже не помешал бы уход. А еще я замечаю на спинке дивана незнакомый женский кардиган. О нем я не спрашиваю.

– Или лучше спросить – где ты? – продолжает папа. – Явно в каком-то красивом месте.

– Привет, папа. Я на Хэундэ. – Я убираю голову из кадра, чтобы показать папе океан за моей спиной, снимаю панораму людного пляжа, чтобы он увидел всех, кто гуляет по песку, делает селфи и сидит под зонтиками. Сегодня тут не протолкнуться, но мне плевать. – Люблю иногда сюда приходить после работы.

– Joketda [1] , – мечтательно произносит папа. – Знаешь, что это значит?

– Я тебя умоляю, это совсем просто. Ты мне дико завидуешь, верно? – Я хитро усмехаюсь.

– Ух ты, похоже, корейский у тебя здесь здорово улучшился. – Папа, кажется, впечатлен.

В детстве оба родителя говорили со мной по-английски, так что мой уровень корейского находится где-то между «начальным» и «еле-еле» – не помогла даже корейская школа по субботам, куда я недолго ходила. В Sori это не проблема, здесь все общаются на двух языках (а мы с Даниэль общаемся исключительно на английском, притом что корейским она владеет явно гораздо лучше меня), но для жизни за пределами клиники мне, наверное, не помешает подтянуть свои познания.

– Ну так как дела? – снова спрашивает папа. Он пытается говорить непринужденно, но по тому, как он чуть наклоняется вперед, по тому, как сдвигаются его брови, я понимаю: он догадывается, что что-то не так. Он в этом мастер. Впрочем, думаю, его должен был насторожить сам тот факт, что я ему позвонила. С тех пор как я уехала в Корею, мы мало разговаривали, обходились техническими сообщениями вроде «жива-здорова, домой добралась». – У тебя все хорошо?

– Пап, я безответственная? – спрашиваю я.

Он оторопело моргает и на мгновение застывает перед экраном.

– Пап?

– Извини, я на связи. Просто не понимаю, что ты имела в виду.

– Да ничего, ерунда. Просто тут мне супервайзер сказала… Ну, конкретно она сказала, что я – полная противоположность преданности делу, а это, по сути, означает, что я безответственная. А еще она сказала, что мне не хватает страсти! Представляешь? Так грубо, правда?

Папа молчит. Я хмурюсь и трясу телефон, чтобы не зависал.

– Алло?

– Я здесь, – отвечает он. И, помолчав, говорит: – Йена, я уверен, что она не имела в виду ничего обидного. Возможно, она просто хотела отметить твою вольную, беспечную натуру.

Я прищуриваюсь:

– Ты с ней согласен.

Папа вздыхает:

– Понимаешь, Горошинка, ты и впрямь ничем и никем надолго не увлекаешься. По крайней мере с тех пор, как Лукас уехал. Ты после этого сильно изменилась.

Ну вот. Сколько лет прошло, а от звука его имени желудок все равно куда-то проваливается. Я отворачиваюсь от экрана и говорю:

– Не понимаю, о чем ты.

Все начинается со звука.

Для нас с Лукасом Паком все началось с потрескивания попкорна в автомате кинотеатра – там и родилась наша дружба. С одиннадцати до четырнадцати лет мы были неразлучны. Он был моим лучшим другом, а я – его лучшей подругой, мы поклялись в этом на мизинчиках и больших пальцах, наша связь была скреплена велосипедными поездками, разбитыми коленками, вечерами перед телевизором, секретами, известными лишь нам двоим. Я почти читала его мысли, а он почти читал мои – так хорошо мы знали друг друга.

А потом он, не сказав мне ни слова, пропал, и я поняла, что совсем его не знала. Тот Лукас, с которым я дружила, ответил бы на мои встревоженные сообщения, на мои звонки, предупредил бы, прежде чем уехать из провинции и словно по волшебству исчезнуть из моей жизни. Раз – и нету.

До меня доходили слухи, что он с семьей перебрался в Альберту. Честно говоря, если бы я об этом не узнала, то решила бы, что Лукас умер. Как можно вот так взять и бросить лучшую подругу? Даже почти четыре года спустя это не укладывается у меня в голове, от одной мысли о Лукасе я становлюсь мрачнее тучи. И чувствую себя из-за этого полным ничтожеством. Пора бы уже двигаться дальше.

– Я его уже почти забыла, – вру я. – И я в состоянии чем-то увлечься. Просто я пока не нашла достойный объект. Но увлечься я могу.

– Что ж, надеюсь, Корея тебе в этом поможет, – искренне говорит папа. Потом он откашливается. – А как дела у мамы?

Говорить с папой о маме и наоборот – пожалуй, одно из самых моих нелюбимых занятий, но я не хочу больше думать о Лукасе, поэтому позволяю папе сменить тему.

– У нее все в порядке. Она, конечно, не в восторге от того, как я распоряжаюсь своей жизнью, но в остальном все прекрасно.