Нарушитель правил (ЛП). Страница 8

Желваки на скулах Деккера напрягаются.

— Мне не нужно было, чтобы ты так делал.

— Я знаю, — Фостер наконец поднимает взгляд, и в его лице появляется резкость, которой я раньше не видела. Что-то, что давно кипело внутри. — Но у меня было не так уж много возможностей понять, что тебе нужно. Мне было одиннадцать, и я не выбирал, куда мне ехать. Плюс, с тобой была мама.

В кабинете повисает оглушительная тишина.

Деккер опускает глаза.

— Она хотела быть рядом, — осторожно произносит Деккер, нащупывая куда более серьезную проблему – их мать.

— Для меня она была лишь еженедельным телефонным звонком, — голос Фостера не повышается, и от этого звучит, пожалуй, еще тяжелее. — А для тебя она была в соседней комнате. Мне приходилось делить ее с тобой по воскресеньям, — он снова переводит взгляд на свой рукав. — Отец не особо давал мне пространства или понимания, чтобы грустить по этому поводу. Всегда нужно было работать.

Вот оно. То бремя, которое Фостер нес в себе, и на котором не было имени Деккера.

Я сижу совершенно неподвижно.

Деккер заговаривает первым, и, к его чести, не пытается перевести стрелки.

— Я тоже это знал и чувствовал себя виноватым, но я был ребенком и думал, что у тебя есть все. Я не думал о том, чего лишился ты.

— Знаю, издалека все выглядело круто, но тебе достался лучший родитель, — тише произносит Фостер, словно эти слова даются ему с трудом.

Они не смотрят друг на друга. Но геометрия на диване снова изменилась. Их тела слегка разворачиваются друг к другу.

Вот почему на первых сеансах я держу свой блокнот закрытым. Стоит его открыть, и люди начинают выдавать заученные речи «для протокола». А сейчас они просто говорят. Немного со мной. Но в основном – друг с другом, сами того не осознавая.

— Как долго вы были в разлуке? — спрашиваю я.

Отвечает Фостер:

— Сначала восемь месяцев. Мы приехали домой на Рождество, — пауза. — А потом прошло два года и четыре месяца, прежде чем мы снова увиделись.

И четыре месяца. Он помнит этот срок с точностью до месяца. Отсчитывал его и спрятал где-то глубоко внутри.

— Я хочу спросить вас обоих кое о чем, и хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем отвечать, — я поворачиваюсь сначала к Фостеру. — Почему вы пришли сюда? Не почему Пейсли порекомендовала прийти. Почему пришли вы?

Фостер долго молчит. Нитка с его рукава теперь скомкана в кулаке.

— Он мой брат, — произносит он это просто. Словно это единственное уравнение, в котором сходятся все цифры.

Я поворачиваюсь к Деккеру.

Желваки на его скулах приходят в движение. Взгляд прикован к рукам.

— Потому что я разучился с ним разговаривать. И я не хочу, чтобы так все и оставалось. Я хочу наладить отношения с братом.

За три сеанса это самое большое откровение, на которое расщедрился любой из них.

Я медленно тянусь за блокнотом, и оба это замечают.

Ни один из них не просит остановиться.

Мы наконец-то сдвинулись с мертвой точки.

Глава 8

Пенелопа

Пока Хейзел в школе, в доме становится слишком тихо, и я заполняю пустоту единственным известным мне способом: коробками, канцелярским ножом и иллюзией, будто стоит навести безупречный порядок снаружи, как и внутри все само собой наладится.

Мы переехали в Чикаго ради отца в надежде, что в жизни Хейзел наконец появится надежное мужское плечо. У папы четырехлетний контракт с «Кольтс», а значит, есть шанс, что все это время он проведет здесь. Если повезет, то и дольше. И пусть я всю жизнь наблюдала, как работа без остатка его поглощает, все равно удалось убедить себя, будто на этот раз сложится иначе и мы станем чаще видеться во время сезона. В крайнем случае, в распоряжении останется межсезонье, когда его внимание не будет разрываться меж тысячью огней.

Я вожусь в подвале нового дома, разбирая коробки, присланные мамой. Выскочив в очередной раз замуж и перебравшись к супругу, она решила посвятить остаток дней путешествиям в компании состоятельного избранника.

Канцелярским ножом я разрезаю скотч и распахиваю картонные створки. На долю секунды взгляд застывает. В следующий миг внутри все обрывается, и я жалею, что не вытащила из кучи совершенно другую коробку, любую из стопки. Я-то думала, что избавилась от нее еще много лет назад, но та, очевидно, все это время пылилась у мамы, задвинутая в самый дальний угол подпола.

Я запускаю руки в коробку и достаю памятный альбом, который смастерила много лет назад.

Понятия не имею, зачем сама себя истязаю, но, шумно выдохнув, я открываю обложку. Первая же фотография бьет наотмашь: к такой боли подготовиться невозможно.

Нам с Деккером Дэвисом лет одиннадцать-двенадцать. На шее красуется медаль, а он приобнимает меня за плечи.

Я провожу пальцем по напечатанной внизу дате. Двадцать лет спустя нас разделяет непреодолимая пропасть. Тех двоих детей, связанных столь глубокой дружбой, что я верила, будто мы останемся неразлучны всю жизнь, давно уже нет. Мне бы еще тогда заметить тревожные звоночки. Во всех фильмах об этом предупреждают: стоит сердцу увязнуть, как дружба становится хрупкой и в итоге разлетается вдребезги.

Я листаю страницу за страницей. Деккер с медалями, перстнями и чемпионскими знаменами. Я на пьедесталах почета, а он подбадривает, стоя у самого ограждения. И вдруг один снимок заставляет застыть. Я запечатлена прямо на бегу, даже не смотрю в объектив, а он провожает меня таким взглядом, которого совершенно не помню.

В то время мы искренне радовались жизни, и хватало ума не переступать черту. О своем обещании беречь дружбу стоило вспомнить годы спустя, во времена учебы в колледже.

Дойдя до последней страницы альбома, я замечаю письмо, которое так и лежит в заднем кармашке.

Не открывай.

Даже не думай открывать.

Но рука сама тянется к конверту. В этом и кроется главная беда, едва дело касается Деккера: здравый смысл я всегда игнорирую.

Я достаю его из кармашка и, скрестив ноги, прислоняюсь спиной к стене.

Пролежав столько лет в темноте, бумага негромко похрустывает в пальцах, однако чернила не выцвели, да и его безупречный почерк ничуть не изменился.

Пен,

Я ведь знаю, ты сейчас посмеиваешься: надо же, написал целое письмо. Прямо-таки слышу, как ты ворчишь, обзывая меня стариком. Я взялся за ручку из-за того, что, попробуй я сказать все вслух, ты пару раз меня ударишь, и придется тут же сделать вид, будто просто пошутил, а ты позволишь легко отделаться и замять тему. Но мне хотя бы раз в жизни не хочется прятаться от правды.

Мы знаем друг друга с тех пор, как исполнилось десять и одиннадцать – даже звучит дико, если вдуматься. Мало кому удается пронести дружбу через столько лет. Но ты совсем другая. Остаешься единственным человеком, на которого я могу безоговорочно положиться. Особенно когда не понимаю, как верить в собственные силы.

И каким-то чудом до сих пор знаешь меня лучше всех на свете.

Ты безошибочно отличаешь мое молчание из-за усталости от ступора. Сразу понимаешь, когда я собираюсь провернуть привычный трюк – прикинуться, будто мне плевать и дела идут прекрасно, хотя на самом деле все летит к чертям. Ты, по сути, единственный человек, способный взглянуть на меня и без лишних слов прочесть правду, словно со страницы книги. Бесит, если честно. Но именно этого будет не хватать сильнее всего.

Не стану притворяться, будто меня не будоражит мысль об учебе в колледже. Новые друзья. Новые товарищи по команде. Новые впечатления.

Но в то же время я без конца думаю о расстоянии. О том, как легко люди обещают, что ничего не изменится, а сами уходят с головой в дела и позволяют отношениям угаснуть. Думаю о том, как грядущий год может превратить наше общение в короткие звонки и сообщения, ответов на которые приходится ждать все дольше, пока в один прекрасный день я не обнаружу, что больше вообще ничего не знаю о твоей жизни.